Наконец-то Элизабет ему принадлежит, думал он, а у девочки столько здравого смысла и такое доброе сердце, что она, несомненно, привяжется к нему.
Он был из тех людей, которым почти необходимо изливать кому-нибудь свои чувства, будь то в пылу радости или в пылу гнева.
Еще при жизни жены сердце его жаждало вновь завязать нежнейшие из человеческих уз, и теперь он поддался этому могучему инстинкту без колебаний и без опасений.
Он снова наклонился над ящиком и стал рыться в нем.
Среди других бумаг здесь хранились все те, что когда-то лежали в письменном столике его жены, ключи от которого Хенчарду передали по ее просьбе.
Здесь же оказалось адресованное ему письмо с надписью: «Не вскрывать до дня свадьбы Элизабет-Джейн».
Миссис Хенчард была более образованна, чем ее муж, но она ничего не умела делать как следует.
Написав письмо, она, по-старинному, обошлась без конверта и просто сложила лист бумаги втрое, потом щедро залила сургучом оба края, но лишь в один слой, а не в два, как полагается.
Сургуч треснул, и письмо оказалось открытым.
У Хенчарда не было основания думать, что запрещение вскрывать письмо до свадьбы дочери вызвано какой-нибудь важной причиной; к тому же он вообще не очень уважал покойную жену.
«Так просто, должно быть, взбрело что-то в голову бедной Сьюзен ни с того ни с сего», – решил он и без особого любопытства пробежал глазами письмо:
"Мой дорогой Майкл! Ради нас троих я до сих пор кое-что скрывала от тебя.
Надеюсь, ты поймешь почему; я думаю, что поймешь, хотя, может быть, и не простишь меня.
Но, дорогой Майкл, я хотела сделать лучше.
Когда ты прочтешь эти строчки, я буду лежать в могиле, а Элизабет-Джейн войдет в свой новый дом.
Не проклинай меня, Майкл, подумай, в каком положении я оказалась.
Мне очень трудно заставить себя написать это, но я все-таки напишу.
Элизабет-Джейн – это не твоя Элизабет-Джейн, не та девочка, которую я несла на руках, когда ты меня продал.
Та умерла спустя три месяца, а эта, живая, – от моего второго мужа.
Я окрестила ее именем, которое мы дали первой девочке, и она утешила меня в моем горе, заполнив пустоту после смерти первой.
Майкл, я умираю и могла бы придержать язык, но не в силах.
Сам реши, говорить тебе обо всем-этом ее мужу или нет, и прости, если можешь, женщину, когда-то тяжко оскорбленную тобой, как она прощает тебя.
Сьюзен Хенчард".
Муж покойной Сьюзен смотрел на бумагу, как будто она была оконным стеклом, сквозь которое он видел многомильную даль.
Губы его дрожали, и он весь сжался, словно так было легче перенести удар.
Обычно он не раздумывал, жестоко с ним поступает судьба или нет; в беде он только хмуро говорил себе:
«Очевидно, мне придется помучиться», – или:
«Неужели я должен вынести столько страданий?»
Но сейчас в его горячей голове бушевала такая мысль: это ошеломляющее признание – удар, полученный им по заслугам.
Теперь он понял, почему его жена так противилась тому, чтобы ее дочь переменила фамилию Ньюсон на Хенчард.
Это было лишним подтверждением той честности в бесчестии, которая отличала покойную и в других случаях.
Часа два он просидел так, – сломленный, поникший, но вдруг проговорил:
– А… а что, если это неправда?!
Не раздумывая больше, он вскочил, сбросил спальные туфли, подошел со свечой в руке к двери в комнату Элизабет-Джейн, приложил ухо к замочной скважине и прислушался.
Девушка глубоко дышала, как дышат во сне.
Хенчард тихонько повернул ручку двери и, загораживая рукой пламя свечи, подошел к кровати.
Медленно передвигая свечу за пологом, он добился того, чтобы свет, падая на лицо спящей, не бил ей в глаза.
Он стал пристально всматриваться в ее черты.
Цвет лица у нее был светлый, а у него, Хенчарда, смуглый.
Но это было еще не самое главное.
Во время сна у людей нередко проступают глубоко заложенные в них особенности телосложения, унаследованные от предков, черты лица умерших, – словом, все то, что днем скрыто и замаскировано подвижностью.
В покойном, застывшем, как у статуи, лице девушки можно было безошибочно узнать черты Ричарда Ньюсона.
Хенчард был не в силах смотреть на нее и поспешил уйти.
Горе научило его лишь одному: гордо не поддаваться горю.
Его жена умерла, и его первое побуждение – отомстить ей – угасло при мысли, что она вне его власти.
Он смотрел в ночь, словно она была полна демонов.
Хенчард, как и все люди его склада, был суеверен и невольно думал, что цепь событий этого вечера вызвана какой-то зловещей силой, решившей покарать его.
Но ведь эти события развивались естественно.
Если бы он не рассказал Элизабет о своей прошлой жизни, он не пошел бы искать бумаги в ящике, и так далее.
Надо же было так случиться: едва он убедил девушку искать пристанища в его отцовской любви, как узнал, что эта девушка ему чужая.