Однажды вечером она зачем-то зашла в столовую.
Открыв дверь, она увидела, что в комнате сидят мэр и какой-то человек, пришедший по делу.
– Послушай, Элизабет-Джейн, – сказал Хенчард, оглянувшись на нее, – поди-ка сюда и напиши кое-что под мою диктовку; всего несколько слов – соглашение, которое мы с этим джентльменом должны подписать.
Сам я не мастер орудовать пером.
– И я тоже, помереть мне на этом месте, – подхватил джентльмен.
Девушка принесла бювар, бумагу и чернила и уселась.
– Ну, начинай. Прежде всего напиши: «Соглашение, заключенное сего года, октября… шестнадцатого дня…»
Перо Элизабет двинулось слоновой поступью по листу бумаги.
У нее был великолепный, круглый, разборчивый, своеобразный почерк, за который в более поздние времена женщину прозвали бы «дочерью Минервы».
Но в те годы господствовали другие вкусы. Хенчард считал, что у воспитанных молодых девиц почерк должен быть «бисерный»; мало того, он верил, что уменье писать узкие острые буквы так же свойственно женщине тонкого воспитания и неотъемлемо от нее, как и самый ее пол.
Итак, когда Элизабет-Джейн, вместо того чтобы, как принцесса Ида, выводить -
…Ряд букв, что словно все колосья нивы
Под сильным ветром клонятся на запад, – начертала строку, похожую на цепь из кружков и овалов, – Хенчард, сердито покраснев от стыда за нее, повелительно бросил:
«Оставь… я сам напишу», – и тут же отослал ее прочь.
Теперь ее заботливость о других превратилась в западню для нее самой.
Надо признать, порой она, как назло, обременяла себя физическим трудом без всякой необходимости.
Вместо того чтобы позвонить, она сама шла на кухню, «чтобы не заставлять Фэбэ лишний раз подниматься по лестнице».
Когда кошка опрокидывала ведро с углем, Элизабет ползала на коленях с совком в руке; больше того, она упорно благодарила горничную за малейшую услугу, пока однажды Хенчард не взорвался и, как только горничная вышла за дверь, не выпалил:
– Да перестань ты наконец благодарить эту девчонку, точно она богиня какая-то!
Разве я не плачу ей двенадцати фунтов в год, чтобы она работала на тебя?
Элизабет так сжалась от его крика, что Хенчард спустя несколько минут раскаялся и сказал, что сам не знает, как вырвались у него эти резкие слова.
Подобные семейные сцены были словно выходы породы на поверхность земли, по которым можно лишь догадываться о том, что кроется в ее недрах.
Впрочем, вспышки Хенчарда были не так страшны для Элизабет, как его холодность.
Проявления этой холодности все учащались, и девушка с грустью понимала, что его нелюбовь к ней возрастает.
Чем привлекательнее становились ее внешность и манеры под смягчающим влиянием культуры, к которой она теперь могла приобщиться, – и благоразумно приобщалась, – тем больше он чуждался ее.
Иногда она замечала, что он смотрит на нее с хмурым недоброжелательством, вынести которое было очень трудно.
Не зная его тайны, она думала: какая жестокая насмешка, что она впервые возбудила его враждебность как раз в то время, когда приняла его фамилию.
Но самое тяжкое испытание было впереди.
С некоторых пор Элизабет-Джейн взяла себе за правило подносить среди дня чашку сидра или эля и ломоть хлеба с сыром поденщице Нэнс Мокридж, которая работала на складе – увязывала сено в тюки.
Вначале женщина принимала угощение с благодарностью, потом как нечто само собой разумеющееся.
Однажды Хенчард, сидевший дома, увидел, что его падчерица вошла в сенной сарай и, так как в сарае некуда было поставить угощение, сейчас же принялась мастерить стол из двух тюков сена, а Нэнс Мокридж стояла, уперев руки в бока, и лениво поглядывала на эти приготовления.
– Элизабет, поди сюда! – позвал ее Хенчард, и девушка подошла к нему.
– Зачем ты так гадко унижаешь себя? – проговорил он, сдерживая клокотавшее в нем возмущение. – Ведь я тебе пятьдесят раз говорил!
Говорил ведь, да?
Прислуживать простой работнице, да еще с такой репутацией, как у нее!
Ты меня позоришь, с грязью мешаешь!
Эти слова он произнес так громко, что Нэнс, стоявшая в дверях сарая, услышала их и мгновенно вскипела, раздраженная оскорбительным намеком на ее репутацию.
Выйдя из сарая, она закричала, не раздумывая о последствиях:
– Коли на то пошло, мистер Майкл Хенчард, могу вам доложить, что она прислуживала кое-кому и похуже меня!
– Значит, она добра, только разума у нее не хватает, – сказал Хенчард.
– Как бы не так!
Вовсе не по доброте она прислуживала, а за плату, да еще в трактире – здесь, у нас в городе!
– Ложь! – вскричал Хенчард, возмущенный до глубины души.
– А вы спросите у нее самой, – не сдавалась Нэнс, сложив голые руки и спокойно почесывая локти.
Хенчард взглянул на Элизабет-Джейн, лицо которой, теперь всегда защищенное от ветра и солнца, побелело и порозовело, почти утратив свой прежний землистый оттенок.
– Что это значит? – спросил он. – Есть тут доля правды или нет?
– Есть, – ответила Элпзабет-Джейн. – Но это было только…
– Прислуживала ты или нет?
Где это было?
– В «Трех моряках», один раз, вечером, недолго, когда мы там останавливались.