Затем ее подвели к ближайшей двери на площадке и предоставили самой найти дорогу.
Комната за этой дверью была красиво обставлена и служила будуаром или небольшой гостиной, а на диване с двумя валиками полулежала темноволосая, большеглазая хорошенькая женщина, несомненно француженка по отцу или матери.
Она, по-видимому, была на несколько лет старше Элизабет, и в глазах у нее поблескивали искорки.
Перед диваном стоял столик, и на нем были рассыпаны карты рубашками вниз.
Молодая женщина лежала в такой непринужденной позе, что, заслышав, как открывается дверь, подскочила, точно пружина.
Узнав Элизабет и успокоившись, она пошла ей навстречу быстрыми, словно порхающими шагами; если бы не ее природная грациозность, эта порывистая походка казалась бы развинченной.
– Что так поздно? – спросила она, взяв руки Элизабет-Джейн в свои.
– Мне пришлось уложить столько мелочей…
– Вы, наверное, устали до смерти.
Давайте-ка я вас развлеку любопытными фокусами, которым научилась, чтобы убивать время.
Садитесь вот тут и сидите смирно.
Она подвинула к себе столик, собрала карты и принялась быстро раскладывать их, предложив Элизабет запомнить несколько карт.
– Ну, запомнили? – спросила она, бросив на стол последнюю карту.
– Нет, – запинаясь, пролепетала Элизабет, которая была погружена в свои мысли и только сейчас очнулась. – Не успела – я думала о вас… и о себе… и о том, как странно, что я здесь.
Мисс Темплмэн с интересом посмотрела на Элизабет-Джейн и положила на стол карты.
– Бог с ними! – сказала она. – Я прилягу, а вы садитесь около меня, и давайте болтать.
Элизабет молча, но с видимым удовольствием села у изголовья дивана.
Заметно было, что она моложе хозяйки, но ведет себя и смотрит на жизнь более благоразумно.
Мисс Темплмэн расположилась на диване в прежней непринужденной позе, закинув руку за голову, как женская фигура на известной картине Тициана, и заговорила, не глядя на Элизабет-Джейн.
– Я должна сказать вам кое-что, – проговорила она. – Интересно, приходило вам это в голову или нет.
Ведь я лишь совсем недавно стала хозяйкой большого дома и владелицей целого состояния.
– Вот как? Совсем недавно? – пробормотала Элизабет-Джейн, и ее лицо немного вытянулось.
– Девочкой я жила с отцом в городах, где стояли воинские части, жила и в других местах; вот почему я такая непостоянная и какая-то неприкаянная.
Он был армейским офицером.
Мне не следовало бы говорить об этом, но я решила, что лучше вам знать правду.
– Да, конечно.
Элизабет-Джейн задумчиво обвела глазами комнату – маленькое прямоугольное фортепьяно с медными инкрустациями, портьеры на окнах, лампа, красные и черные короли и дамы на карточном столике – и наконец устремила взгляд на запрокинутую голову Люсетты Темплмэн; ее большие блестящие глаза казались очень странными смотревшей на них сверху Элизабет-Джейн.
Мысль о самообразовании всегда преследовала Элизабет-Джейн с почти болезненной навязчивостью.
– Вы, наверное, свободно говорите по-французски и по-итальянски, – сказала она. – А я пока не пошла дальше самой элементарной латыни.
– Ну, если хотите знать, на острове, где я родилась, умение говорить по-французски невысоко ценится, пожалуй, даже совсем не ценится.
– А как называется остров, где вы родились?
Мисс Темплмэн ответила не очень охотно:
– Джерси.
Там на одной стороне улицы говорят по-французски, на другой – по-английски, а посередине – на каком-то смешанном языке.
Впрочем, я там давно не была.
Мои родители – уроженцы Бата, но предки наши на Джерси принадлежали к самому лучшему обществу, не хуже любого в Англии.
Это были Ле Сюеры – древний род, который в свое время совершил немало славных дел.
Я вернулась на Джерси и жила там после смерти отца.
Но я не дорожу прошлым, и сама я – настоящая англичанка по своим вкусам и убеждениям.
Болтливость Люсетты на минуту взяла верх над ее сдержанностью.
В Кэстербридж она приехала, назвавшись уроженкой Бата, и, по понятным причинам, желала, чтобы Джерси навсегда выпал из ее жизни.
Но с Элизабет ей захотелось поговорить по душам, и сознательно принятое ею решение не было выполнено.
Впрочем, если она и проговорилась, то человеку верному.
Слова Люсетты не пошли дальше, а после этого дня она так следила за собой, что нечего было бояться, как бы кто-нибудь не узнал в ней ту юную жительницу Джерси, которая в трудное для нее время была любящей подругой Хенчарда.
И самое забавное: она из предосторожности твердо решила избегать французских слов, которые нередко просились ей на язык раньше, чем английские слова того же значения.
От французских выражений она мгновенно отреклась, – совсем как малодушный апостол, когда ему сказали:
«Речь твоя обличает тебя!»
На следующее утро ожидание было явно написано на лице Люсетты.
Она принарядилась для мистера Хенчарда и, волнуясь, ждала его визита до полудня; но он не пришел, и она напрасно прождала всю вторую половину дня.
Однако она не сказала Элизабет, что ожидает ее отчима.