Через минуту вам взгрустнулось – и вы начинаете вспоминать о Шотландии и своих друзьях.
– Да, я иногда думаю о родном доме, – согласился он простодушно.
– И я тоже… насколько это возможно для меня.
Ведь я родилась в старом доме, а его снесли, чтобы построить новый, получше, значит, мне теперь, в сущности, не о чем вспоминать.
Люсетта не сказала, – хотя могла бы сказать, – что этот дом стоял не в Бате, а в Сент-Элье.
– Но горы, и туманы, и скалы, они-то остались!
И разве они не все равно что родной дом?
Она покачала головой.
– А для меня это так… для меня это так… – проговорил он негромко, видимо уносясь мыслями на север.
Чем бы это ни объяснялось, – национальностью Фарфрэ или же индивидуальностью, – но Люсетта была права, когда говорила, что пить его жизни сплетена из двух волокон – начала коммерческого и начала романтического, – и временами их легко отличить друг от друга.
Как разноцветные шерстинки в пестром шнуре, эти противоположности переплетались, не сливаясь.
– Вам хотелось бы вернуться на родину? – спросила она.
– О нет, сударыня! – ответил Фарфрэ, быстро очнувшись.
Ярмарка за окнами была теперь в самом разгаре, многолюдная и шумная.
Раз в год на ней нанимали рабочих, и сегодня толпа резко отличалась от той, что была здесь несколько дней назад.
Издали она казалась светло-коричневой, испещренной белыми пятнами, – основную ее массу составляли батраки в светлых блузах, пришедшие искать работу.
С холщовыми блузами возчиков перемежались высокие чепцы женщин, напоминавшие верх крытой повозки, их ситцевые платья и клетчатые шали, – здесь нанимали также и женщин.
В толпе, на углу тротуара, стоял старый пастух, обративший на себя внимание Люсетты и Фарфрэ своей неподвижностью.
Это был человек, явно сломленный жизнью.
Она далась ему нелегко прежде всего потому, что телосложение у него было слабое.
Он так сгорбился от тяжелой работы и старости, что человеку, подошедшему к нему сзади, почти не видно было его головы.
Пастух воткнул свой посох в канаву и оперся на его крюк, отполированный долголетним трением о ладони владельца и блестевший, как серебро.
Старик позабыл, где он находится и зачем пришел сюда, и глаза его не отрывались от земли.
Неподалеку от него велись переговоры, имевшие к нему непосредственное отношение, но он ничего не слышал, и казалось, будто в голове его мелькают приятные воспоминания об удачах, выпадавших на его долю в молодости, когда он был мастером своего дела и легко находил работу на любой ферме.
Переговоры велись между фермером из отдаленной местности и сыном старика.
И переговоры эти зашли в тупик.
Фермер не хотел брать корки без мякиша, иными словами, – старика без молодого, а у сына на той ферме, где он теперь работал, была возлюбленная, которая стояла тут же, ожидая результатов с побелевшими губами.
– Тяжко мне с тобой разлучаться, Нелли, – проговорил молодой человек, волнуясь. – Но сама видишь: не могу же я уморить с голоду отца, а он получит расчет на благовещение… Ведь всего только семьдесят миль.
У девушки задрожали губы.
– Семьдесят миль! – пробормотала она. – Не близко!
Никогда больше я тебя не увижу!
И правда, семьдесят миль – непреодолимое расстояние для купидонова магнита: ведь в Кэстербридже, как и в прочих местах, юноши вели себя так, как ведут себя юноши всегда и всюду.
– Ах, нет, нет… не увижу, – повторила она, когда он сжал ее руку в своих, и повернулась лицом к дому Люсетты, чтобы скрыть слезы.
Фермер сказал, что даст молодому человеку полчаса на размышления, и, расставшись с удрученной парочкой, ушел.
Люсетта взглянула на Фарфрэ полными слез глазами.
К ее удивлению, его глаза тоже увлажнились.
– Как это жестоко! – проговорила она с чувством. – Нельзя так разлучать влюбленных!
Если бы это зависело от меня, я бы всем людям позволила жить и любить, как им хочется!
– Быть может, мне удастся устроить так, чтобы они не разлучались, – сказал Фарфрэ. – Мне нужен молодой возчик; и я, пожалуй, найму и старика в придачу… да, найму – он запросит немного и на что-нибудь да пригодится.
– О, какой вы добрый! – воскликнула она в восторге. – Пойдите поговорите с ними и дайте мне знать, если все устроится!
Фарфрэ вышел, и она видела, как он заговорил с влюбленными и стариком.
У всех троих засияли глаза, и вскоре сделка была заключена.
Фарфрэ вернулся к Люсетте, как только переговоры успешно закончились.
– Вы поступили великодушно, – сказала Люсетта. – Что касается меня, я позволю всем моим слугам иметь возлюбленных, если им захочется!
И вы последуйте моему примеру!
Фарфрэ сразу стал серьезным и слегка покачал головой.
– Я вынужден быть построже, – сказал он.
– Почему?
– Вы… вы богаты; а я – торговец зерном и сеном, пока еще только пробивающий себе дорогу.
– Но я очень честолюбивая женщина.