– Видите ли, я не могу хорошенько объяснить все это.
Я не умею говорить с дамами, все равно, честолюбивы они или нет; совсем не умею, – проговорил Дональд серьезным тоном, словно сожалея, что не умеет. – Я стараюсь быть вежливым… и только!
– Я вижу, вы такой, каким себя рисуете, – заметила она, явно беря над ним верх в этом обмене излияниями.
Смущенный ее проницательностью, Фарфрэ снова повернулся к окну и устремил глаза на кишевшую народом ярмарку.
Два фермера, встретившись, пожали друг другу руки и остановились под самым окном; слова их были слышны так же отчетливо, как слова влюбленных.
– Вы не видели мистера Фарфрэ нынче утром? – спросил один фермер. – Он обещал встретиться со мной здесь ровно в двенадцать, и я уже несколько раз прошелся по ярмарке, но его нигде не видно, хотя обычно он – хозяин своего слова.
– А я и позабыл об этом свидании, – пробормотал Фарфрэ.
– Значит, вам придется уйти? – спросила Люсетта.
– Да, – ответил Дональд.
Но не двинулся с места.
– Идите, идите, – посоветовала она. – А не то потеряете клиента.
– Слушайте, мисс Темплмэн, вы заставите меня рассердиться, – воскликнул Фарфрэ.
– Ну так не ходите, посидите еще немного.
Фарфрэ, волнуясь, наблюдал за искавшим его фермером, тот уже направился в ту сторону, где стоял Хенчард, а это не сулило ничего хорошего; он повернулся и посмотрел на Люсетту.
– Мне хочется остаться, но, к сожалению, надо идти! – проговорил он. – Нельзя же бросать дела, ведь правда?
– Ни на минуту.
– Это верно.
Я зайду в другой раз… вы разрешите, сударыня?
– Конечно, – сказала она. – Как все это странно – то, что сегодня у нас получилось.
– Будет о чем подумать, когда мы останемся одни, не правда ли?
– Ну, не знаю!
В сущности, в этом не было ничего особенного.
– Нет, я бы так не сказал.
О нет!
– Так или иначе, теперь это уже позади, а рынок зовет вас и требует, чтобы вы ушли.
– Да, да.
Рынок… дела!
Желал бы я, чтобы на свете не было никаких дел!
Люсетта чуть не рассмеялась, да она и рассмеялась бы, если бы не испытывала легкого волнения.
– Как вы изменчивы! – сказала она. – Нехорошо так быстро меняться.
– Раньше у меня подобных желаний и в мыслях не было, – глядя на нее, проговорил шотландец: казалось, он, простодушно стыдясь своей слабости, извиняется за нее. – Это только с тех пор, как я пришел сюда и увидел вас!
– Если так, не смотрите на меня больше никогда.
О господи, я чувствую, что я вас совсем сбила с пути истинного!
– Но смотрю я или не смотрю, все равно я буду вас видеть мысленно.
Итак, я ухожу… благодарю вас за приятную беседу.
– А я благодарю вас за то, что вы посидели со мной.
– Может быть, там, на улице, ко мне через несколько минут вернется деловое настроение, – пробормотал он. – Но не знаю… не знаю!
Когда он уже был у двери, Люсетта горячо проговорила:
– Со временем вы, вероятно, услышите, как обо мне будут говорить в Кэстербридже.
Если вам скажут, что я кокетка, а это могут сказать, придравшись к некоторым событиям из моего прошлого, не верьте, потому что это неправда.
– Клянусь, что не поверю! – пылко уверил он ее.
Вот как обстояло дело с этими двумя.
Она так очаровала молодого человека, что сердце его переполнилось восторгом, а он пробудил в Люсетте глубокую симпатию, потому что дал ей возможность по-новому заполнить ее праздность.
Почему так случилось?
Сами они не могли бы этого объяснить.
В юности Люсетта и смотреть бы не стала на купца.
Но ее взлеты и падения, а в особенности ее неосторожное поведение на Джерси, когда она познакомилась с Хенчардом, так на нее повлияли, что она перестала обращать внимание на общественное положение людей.
Когда она была бедна, ее оттолкнуло то общество, к которому она принадлежала по рождению, и теперь ей уже не хотелось сближаться с ним.
Она тосковала по какому-то пристанищу, где могла бы укрыться и обрести покой.
Ей было все равно, мягкое там будет ложе или жесткое, лишь бы было тепло.