– О нет, сударыня, – ответил он, смущаясь и благоговея при одном лишь звуке ее голоса, в то время как в присутствии Элизабет-Джейн он чувствовал себя совершенно свободно. – Нет, нет… я только дал совет приобрести ее.
Наступило молчание, во время которого Фарфрэ, казалось, не видел никого, кроме Люсетты; очевидно, он уже позабыл об Элизабет, привлеченный иной сферой, более яркой, чем та, в которой обитала она.
Люсетта, чутьем угадывая, что его обуревают разноречивые чувства и что сейчас тяга к делам столкнулась в нем с тягой к романтике, проговорила весело:
– Ну, не пренебрегайте своей машиной из-за нас, – и пошла домой вместе со своей компаньонкой.
Элизабет-Джейн чувствовала, что все это время была лишней, но не понимала почему.
Люсетта разъяснила ее недоумение, сказав, когда они обе снова уселись в гостиной:
– Я на днях случайно разговорилась с мистером Фарфрэ и потому поздоровалась с ним сегодня.
В этот день Люсетта была очень ласкова с Элизабет-Джейн.
Обе они наблюдали, как толпа на рынке сначала густела, а потом мало-помалу стала редеть, по мере того как солнце медленно склонялось к западной окраине города и его косые лучи падали вдоль длинной улицы, освещая ее из конца в конец.
Двуколки и повозки отъезжали одна за другой, и наконец на улице не осталось ни одного экипажа.
Мир на колесах исчез, его сменил мир пешеходов.
Батраки с женами и детьми хлынули из деревень в город за покупками, и вместо стука колес и топота копыт, ранее заглушавших остальные шумы, теперь слышалось только шарканье множества ног.
Сошли со сцены все сельскохозяйственные орудия, все фермеры, весь имущий класс.
Торговля в городе из оптовой превратилась в розничную, и теперь из рук в руки переходили уже не фунты, как днем, а пенсы.
Люсетта и Элизабет видели все это, потому что не закрывали ставней, хотя уже наступила ночь и на улицах зажгли фонари.
При слабом свете камина они разговаривали более непринужденно, чем при дневном.
– Ваш отец, вероятно, никогда не был вам близок, – проговорила Люсетта.
– Да. – И, позабыв о кратком миге, когда она услышала загадочные слова Хенчарда, видимо обращенные к Люсетте, девушка продолжала: – Это объясняется тем, что он считает меня невоспитанной.
Я старалась улучшить свои манеры, – вы представить себе не можете, как старалась! – но все напрасно!
Разрыв между родителями тяжело отразился на мне.
Вы не знаете, каково это, когда на твою жизнь падают такие тени.
Люсетта как-то съежилась.
– Да… то есть я не знаю таких теней, – сказала она, – но можно испытывать чувство стыда… позора… от других причин.
– Разве вы когда-нибудь испытывали эти чувства? – простодушно спросила младшая собеседница.
– О нет! – быстро ответила Люсетта. – Но я думала о… о том, что женщинам иногда случается попасть в двусмысленное, с точки зрения общества, положение, хоть и не по своей вине,
– Вероятно, они чувствуют себя очень несчастными.
– Они теряют покой – ведь другие женщины их презирают, правда?
– Не то чтобы презирают.
Но они не очень их уважают и любят.
Люсетта опять съежилась.
Даже здесь, в Кэстербридже, ей приходилось опасаться, как бы люди не узнали о ее прошлом.
А главное – Хенчард не вернул ей толстой пачки писем, которые она писала и посылала ему в первую пору смятения чувств.
Возможно, они были уничтожены; и все-таки лучше бы она их не писала.
Встреча с Фарфрэ и его обращение с Люсеттой побудили вдумчивую Элизабет присмотреться поближе к своей блестящей и ласковой приятельнице.
Несколько дней спустя, когда Люсетта собиралась выйти из дому, Элизабет по ее глазам почему-то сразу поняла, что мисс Темплмэн надеется на встречу с красивым шотландцем.
Это было отчетливо написано на лице и в глазах Люсетты и не могло ускользнуть от внимания каждого, кто научился читать в ее мыслях, как теперь начинала учиться Элизабет-Джейн.
Люсетта прошла мимо нее и закрыла за собой дверь подъезда.
Дух ясновидения вселился в Элизабет, побудил ее сесть у огня и на основе личного опыта воссоздать в своем воображении происходящие события с такой точностью, как если бы она была их очевидцем.
Девушка мысленно следовала за Люсеттой… видела, как та встретилась где-то с Дональдом – будто случайно; видела, как лицо его приняло то особенное выражение, которое появлялось на нем, когда он встречался с женщинами, – только теперь оно было еще заметнее, ибо этой женщиной была Люсетта.
Элизабет чутьем угадывала, как увлеченно он говорит с Люсеттой; чувствовала, как оба они колеблются между нежеланием расстаться и опасением, что их увидят вместе; видела, как они пожимают друг другу руки, как прощаются, спокойно, с бесстрастными лицами, и только в мельчайших их движениях вспыхивает искра страсти, не замечаемая никем, кроме них самих.
Элизабет, наша проницательная, безмолвная ясновидица, долго думала обо всем этом, но вдруг Люсетта подошла к ней сзади, и девушка вздрогнула.
Все было так, как она себе представляла, – в этом она могла бы поклясться.
Ярче обычного блестели глаза и пылали щеки Люсетты.
– Вы видели мистера Фарфрэ, – проговорила Элизабет-Джейн сдержанно.
– Да, – призналась Люсетта. – Как вы догадались?
Она опустилась на колени перед камином и в волнении сжала руки Элизабет.
Но она так и не сказала, где и как она видела Фарфрэ и что он говорил ей.
В тот вечер Люсетта не находила себе места; на другой день ее с утра лихорадило, а за завтраком она призналась своей компаньонке, что кое-чем озабочена… кое-чем, имеющим отношение к одному лицу, в котором она принимает большое участие.
Элизабет охотно приготовилась слушать и сочувствовать.
– Это лицо… эта женщина… однажды очень сильно увлеклась одним человеком… очень, – начала Люсетта, нащупывая почву.