– Да? – отозвалась Элизабет-Джейн.
– Они были в близких отношениях… довольно близких… Он был не так глубоко привязан к ней, как она к нему.
Но однажды, под влиянием минуты, исключительно из чувства долга, он предложил ей выйти за него замуж.
Она согласилась.
Тут возникло неожиданное препятствие; а она была так скомпрометирована этим человеком, что совесть никогда бы не позволила ей принадлежать другому, даже если бы она захотела.
После этого они расстались, долго ничего не знали друг о друге, и она чувствовала, что жизнь для нее кончена.
– Бедная девушка! – Она очень страдала из-за него, хотя, надо отдать ему должное, его нельзя было целиком обвинить в том, что произошло.
Наконец разлучившее их препятствие было волею провидения устранено, и он приехал, чтобы жениться на ней.
– Как хорошо!
– Но за то время, что они не встречались, она – моя бедная подруга – познакомилась с другим человеком, которого полюбила больше первого.
Теперь спрашивается: может ли она, не погрешив против чести, отказать первому?
– Она полюбила другого человека… это плохо!
– Да, – отозвалась Люсетта, с грустью глядя на мальчишку, который стоял у колодезного насоса и качал воду, – это плохо!
Но не забывайте, что она лишь случайно, вынужденно, оказалась в двусмысленном положении из-за того, первого человека… он был не так хорошо воспитан и образован, как второй, а в первом она обнаружила такие черты характера, которые внушили ей мысль, что он будет для нее менее подходящим мужем, чем она думала.
– Я ничего не могу сказать по этому поводу, – проговорила Элизабет-Джейн задумчиво. – Это такой трудный вопрос.
Решить его может только кто-нибудь вроде римского папы!
– Вы, может быть, предпочитаете не решать его вовсе? – спросила Люсетта, и по ее умоляющему тону можно было догадаться, как она дорожит мнением Элизабет.
– Да, мисс Темплмэн, – призналась Элизабет. – Лучше не надо.
Однако Люсетта, видимо, почувствовала облегчение от того, что немного рассказала о себе, и ее головная боль стала постепенно проходить.
– Принесите мне зеркало.
Как я выгляжу? – спросила сна томно.
– Пожалуй… немного утомленной, – ответила Элизабет, рассматривая ее критическим оком, словно картину сомнительного достоинства; она принесла зеркало и держала его перед Люсеттой, пока та с тревогой всматривалась в него.
– Интересно, хорошо ли я сохранилась для своих лет, – заметила Люсетта немного погодя.
– Да… довольно хорошо.
– Что самое некрасивое в моем лице?
– Тени под глазами… Тут, мне кажется, кожа немного потемнела.
– Да.
Это мое самое уязвимое место, я знаю.
А как вы думаете, сколько лет пройдет, прежде чем я сделаюсь безнадежно некрасивой?
Любопытно, что Элизабет, которая была моложе Люсетты, должна была играть роль опытного мудреца в подобных беседах!
– Лет пять, – ответила она, подумав. – А если будете вести спокойную жизнь, то и все десять.
Если никого не полюбите, можете рассчитывать на десять.
Люсетта, видимо, приняла это как окончательный и беспристрастный приговор.
Она ничего больше не рассказала Элпзабет-Джейн о своей угасшей любви, которую неумело приписала третьему лицу, а Элизабет, которая, несмотря на свою жизненную философию, была очень чувствительна, ночью плакала в постели при мысли о том, что ее хорошенькая богатая Люсетта, как видно, не вполне доверяет ей, если в своей исповеди опустила имена и даты.
Ведь Элизабет безошибочно угадала, кто та «она», о которой говорила Люсетта.
ГЛАВА XXV
Новый визит Фарфрэ – опыт, проведенный им с явным трепетом, – почти совсем вытеснил Майкла Хенчарда из сердца Люсетты.
Со стороны могло показаться, будто Дональд беседует и с мисс Темплмэн, и с ее компаньонкой, но на самом деле он вел себя так, словно сидящая в комнате Элизабет превратилась в невидимку.
Дональд как бы вовсе ее не замечал и на ее разумные суждения отвечал отрывисто, равнодушно и односложно, ибо его внимание и взор не могли оторваться от той женщины, которая, в противоположность Элизабет, напоминала Протея своей многоликостью, изменчивостью своих настроений, мнений, а также принципов.
Люсетта всячески старалась втянуть Элизабет в их замкнутый круг, но девушка так и осталась в стороне – третьей точкой, которую этот круг не мог пересечь.
Дочь Сьюзен Хенчард стойко перенесла леденящую боль от рапы, нанесенной ей обращением Дональда, как она переносила более тяжкие муки, и постаралась возможно скорее незаметно уйти из этой неприветливой комнаты.
Теперь шотландец был уже не тот Фарфрэ, который танцевал и гулял с ней в состоянии неустойчивого равновесия между любовью и дружбой, когда он переживал тот единственный в истории каждой любви период, в который не вторгается страдание.
Элизабет стояла у окна своей спальни, стоически созерцая свою судьбу, словно она была написана на крыше соседней колокольни.
– Да! – сказала она наконец, хлопнув ладонью по подоконнику. – Второй человек, про которого она мне рассказывала, – это он!
А тем временем чувство Хенчарда к Люсетте, которое вначале только теплилось, теперь силою обстоятельств разгоралось во все более яркое пламя.
Молодая женщина, к которой он некогда испытывал только нежную жалость, впоследствии почти охлажденную рассудком, теперь стала менее доступной и расцвела более зрелой красотой, а он начал понимать, что лишь она одна может примирить его с жизнью.
Ее молчание доказывало ему день за днем, что бесполезно и думать о том, чтобы подчинить ее себе высокомерным обращением; поэтому он сдался и снова зашел к ней, когда Элизабет-Джейн не было дома.
Он шел к Люсетте через всю комнату тяжелой, немного неуклюжей походкой, устремив на нее упрямый горящий взгляд (который в сравнении со скромным взглядом Фарфрэ казался солнцем в сравнении с луной), и вид у него был слегка фамильярный, да и не мудрено.
Но перемена в общественном положении точно перевоплотила Люсетту, и руку она ему протянула с таким дружелюбно-холодным выражением лица, что он сразу сделался почтительным и сел, явно утратив часть уверенности в своих силах.
Он плохо разбирался в модах, но все-таки понимал, что недостаточно элегантен для той, которую до сих пор считал чуть ли не своей собственностью.