Она очень вежливо поблагодарила его за то, что он оказал ей честь зайти и навестить ее.
Это помогло ему вернуть утраченное равновесие.
Он как-то странно посмотрел ей в лицо, и робость его мало-помалу испарилась.
– Да как же мне было не зайти, Люсетта? – начал он. – Что за вздор!
Вы же знаете, я бы не мог удержаться, даже если бы захотел… то есть даже если б я действительно был добрым человеком.
Я пришел сказать, что готов, как только позволит обычай, дать вам свое имя в награду за вашу любовь и за все то, что вы из-за нее потеряли, заботясь слишком мало о себе и слишком много обо мне; я пришел сказать, что вы с моего полного согласия можете назначить день или месяц, когда мы, по-вашему, можем сыграть свадьбу, не погрешив против приличий: вы в этом понимаете лучше, чем я…
– Теперь еще слишком рано, – отозвалась она уклончиво.
– Да, да, вероятно, рано.
Но вы знаете, Люсетта, когда моя бедная, обиженная судьбой Сьюзен умерла и я еще не мог и помыслить о новой женитьбе, я все-таки сразу решил, что после всего, что было между нами, мой долг не допускать ненужных проволочек, а поскорее поправить дело.
Однако я не спешил прийти к вам, потому что… ну, сами можете догадаться, как я себя чувствовал, зная, что вы унаследовали целое состояние.
Голос его звучал все глуше: Хенчард понимал, что в этой комнате его интонации и манеры кажутся более грубыми, чем на улице.
Он огляделся, посмотрел на модные портьеры, на изысканную обстановку, которой окружила себя хозяйка дома.
– Клянусь жизнью, я и не знал, что такую мебель можно купить в Кэстербридже, – повторил он.
– Здесь такую нельзя купить, – отозвалась Люсетта. – И долго еще будет нельзя – пока город не проживет лет пятьдесят цивилизованной жизнью.
Эту мебель привезли сюда в фургоне на четверке лошадей.
– Гм… Дело в том, что я как-то стесняюсь вас в такой обстановке.
– Почему?
Ответ был, в сущности, не нужен, и Хенчард ничего не ответил.
– Да, – продолжал он, – никому на свете я так не пожелал бы этого богатства, как вам, Люсетта, и никому оно так не идет, как вам.
Он повернулся к ней, как бы поздравляя ее, с таким пылким восхищением, что она немного смутилась, хотя хорошо его знала.
– Я вам очень благодарна за все, что вы сказали, – проговорила она, точно желая лишь соблюсти некий ритуал.
Хенчард почувствовал, что между ними уже нет былого взаимопонимания, и сейчас же выдал свое огорчение, – никто так быстро не выдавал своих чувств, как он.
– Благодарны вы или нет, это все равно.
В моих речах, быть может, нет того лоска, какого вы с недавних пор и первый раз в жизни стали требовать от своих собеседников, но я говорю искренне, миледи Люсетта.
– И довольно грубо, – промолвила Люсетта, надув губки и гневно сверкая глазами.
– Вовсе нет! – горячо возразил Хенчард. – Но успокойся, я не хочу с тобой ссориться.
Я пришел с искренним предложением заткнуть рот твоим врагам из Джерси, и тебе не худо бы мне спасибо сказать.
– Да как вы смеете так говорить! – воскликнула она, вспылив. – Вы же знаете, что моим единственным преступлением была безрассудная девичья любовь к вам и пренебрежение приличиями, и, сколько бы меня ни винили, сама я считаю себя ни в чем не повинной, значит, и нечего меня оскорблять!
Я немало выстрадала в то тяжелое время, когда вы написали мне о возвращении вашей жены и моей отставке, и если я теперь пользуюсь некоторой независимостью, то я это, безусловно, заслужила!
– Да, это верно, – согласился он. – Но люди судят о нас не по тому, каковы мы в действительности, а по тому, какими мы кажемся; значит, вам нужно дать согласие на мое предложение – ради вашего же доброго имени.
То, что известно у вас на Джерси, может стать известным и здесь.
– Что вы все твердите про Джерси?
Я англичанка!
– Да, конечно.
Так что же вы скажете на мое предложение?
Впервые за все время их знакомства Люсетта получила возможность сделать шаг вперед по своему почину, однако она отступила.
– Пока пусть все останется по-старому, – промолвила она, чувствуя себя немного неловко. – Ведите себя со мной, как с простой знакомой, и я буду вести себя с вами так же.
Со временем… Она умолкла, и он несколько минут не пытался нарушить молчание, – ведь они не были малознакомыми людьми, которые вынуждены поддерживать разговор, даже если им этого не хочется.
– Так вот куда ветер дует, – мрачно проговорил он наконец и утвердительно кивнул головой, как бы отвечая на свои собственные мысли.
Желтый поток отраженного солнечного света на минуту залил комнату.
Мимо дома проехал воз свежего, увязанного в тюки сена, закупленного в деревне, и на повозке была написана фамилия Фарфрэ.
Сам Фарфрэ ехал верхом рядом с возом.
Лицо у Люсетты сделалось таким… каким бывает лицо женщины, когда тот, кого она любит, внезапно появляется перед нею, словно видение.
Если бы Хенчард только скосил глаза, если б он только бросил взгляд в окно, тайна ее недоступности была бы раскрыта.
Но Хенчард, раздумывая о тоне, каким были сказаны ее слова, уперся глазами в пол и не заметил, как загорелось лицо Люсетты, когда она увидела Дональда.
– Не думал я… не думал, что женщины такие! – с жаром проговорил он наконец и, стряхнув с себя оцепенение, поднялся, но Люсетта, испугавшись, как бы он не заподозрил истины, стала уговаривать его не торопиться.
Она принесла яблоки и настойчиво предлагала очистить одно из них для гостя.
Но Хенчард отказался от яблока.
– Нет, нет! Не для меня все это! – проговорил он сухо и двинулся к двери.
Но прежде чем уйти, он повернулся к Люсетте. – Вы переехали в Кэстербридж только из-за меня сказал он. – А теперь, когда вы здесь, вы никак не хотите ответить на мое предложение!