Не успел он сойти с лестницы, как Люсетта бросилась на диван, потом снова вскочила в порыве отчаяния.
– Я буду любить того! – воскликнула она страстно. – А этот… он вспыльчивый и суровый, и, зная это, связывать себя с ним – безумие.
Не желаю я быть рабой прошлого… буду любить, кого хочу!
Казалось бы, решив порвать с Хенчардом, она будет метить на кого-нибудь повыше Фарфрэ.
Но Люсетта не рассуждала: она боялась резкого порицания людей, с которыми когда-то была связана; у нее не осталось родных; и со свойственной ей душевной легкостью она охотно принимала то, что предлагала ей судьба.
Элизабет-Джейн, наблюдая из кристально чистой сферы своего прямодушия за Люсеттой, очутившейся между двумя поклонниками, не преминула заметить, что ее отец, как она называла Хенчарда, и Дональд Фарфрэ с каждым днем вес более пылко влюбляются в ее приятельницу.
У Фарфрэ это была безыскусственная страсть юноши.
У Хенчарда – искусственно подогретое вожделение зрелого человека.
Боль, вызванную их почти полным забвением о ее, Элизабет, существовании, временами немного утоляло чувство юмора.
Когда Люсетте случалось уколоть себе палец, оба они так огорчались, как если бы она лежала при смерти; когда же Элизабет-Джейн серьезно заболевала или подвергалась опасности, они, услышав об этом, вежливо выражали соболезнование и немедленно забывали о ней.
Но отношение Хенчарда, кроме того, оскорбляло в Элизабет дочерние чувства; она невольно спрашивала себя, что же она такое сделала и за что он так пренебрегает ею после всех своих обещаний заботиться о ней.
Впрочем, поведение Фарфрэ она, по зрелом размышлении, расценила как вполне естественное.
Что она такое в сравнении с Люсеттой? Всего лишь одна из тех «красавиц младших ночи, что померкли, когда луна взошла на небеса».
Девушка научилась самоотречению, и крушение каждодневных желаний стало для нее таким же привычным, как ежевечерний заход солнца.
Жизнь лишь в малой мере дала ей возможность познакомиться с философскими теориями по книгам, но зато близко познакомила ее с ними на практике.
Однако опыт ее сложился не столько из разочарований в истинном смысле этого слова, сколько из подмен одного другим.
Постоянно случалось так, что она не получала того, что хотела, и получала то, чего не хотела.
Поэтому она вспоминала почти спокойно о тех уже невозвратимых днях, когда Дональд был ее тайным вздыхателем, и спрашивала себя, какие нежеланные дары пошлет ей небо вместо него.
ГЛАВА XXVI
Случилось так, что в одно ясное весеннее утро Хенчард и Фарфрэ встретились в каштановой аллее на южном городском валу.
Оба они только что вышли из дому после раннего завтрака, и поблизости не было ни души.
Хенчард читал полученное в ответ на его записку письмо Люсетты, в котором она под каким-то предлогом отказывала ему в просьбе о новом свидании.
У Дональда не было ни малейшего желания заговаривать со своим бывшим другом, раз они теперь были в натянутых отношениях, но ему не хотелось и пройти мимо в хмуром молчании.
Он кивнул, и Хенчард тоже кивнул.
Они уже отошли друг от друга на несколько шагов, но вот молодой человек услышал:
«Эй, Фарфрэ!»
Это сказал Хенчард; он стоял и смотрел на Дональда.
– Помните, – начал Хенчард с таким видом, словно его собственные мысли, а вовсе не встреча с Фарфрэ, побудили его начать разговор, – помните, я вам рассказывал о той второй женщине… той, что пострадала за свою безрассудную близость со мной?
– Помню, – ответил Фарфрэ.
– Помните, я вам рассказал, как все это началось и чем кончилось?
– Да.
– Так вот теперь, когда я свободен, я предложил ей выйти за меня замуж; но она не хочет выходить за меня.
Ну, что вы о ней думаете?.. Хочу знать ваше мнение.
– Если так, теперь вы у нее больше не в долгу, – горячо проговорил Фарфрэ.
– Это верно, – согласился Хенчард и ушел.
Фарфрэ видел, что, прежде чем заговорить с ним, Хенчард читал какое-то письмо, и потому никак не мог заподозрить, что речь идет о Люсетте.
Впрочем, ее общественное положение теперь так сильно отличалось от положения девушки в рассказе Хенчарда, что уже одно это должно было ввести его в заблуждение.
Что касается Хенчарда, то его успокоили слова и тон Фарфрэ, рассеяв мелькнувшее было подозрение.
Соперник не мог бы так говорить.
Тем не менее Хенчард был твердо убежден, что какой-то соперник у него есть.
Он чуял это в воздухе, окружающем Люсетту, видел в росчерке ее пера.
С ним боролись какие-то силы, и, когда он пытался приблизиться к Люсетте, казалось, будто он плывет против течения.
Он все больше убеждался в том, что дело тут не в простом капризе.
Свет в ее окнах, казалось, отталкивал его; шторы на них висели с каким-то вороватым видом, словно хотели скрыть чье-то присутствие, вытесняющее его, Хенчарда.
Желая узнать, чье же это присутствие – все-таки Фарфрэ или кого-то другого, – Хенчард всячески старался снова увидеть Люсетту, и наконец это ему удалось.
Во время этого визита, когда Люсетта угощала его чаем, он сделал попытку осторожно осведомиться, знакома ли она с мистером Фарфрэ.
Да, знакома, призналась она; она не может не знать всех и каждого в Кэстербридже, ведь она живет на виду, в самом центре города.
– Приятный молодой человек, – заметил Хенчард.
– Да, – отозвалась Люсетта.
– Мы обе знакомы с ним, – промолвила добрая Элизабет-Джейн, угадав смущение приятельницы и приходя ей на помощь.