Одного взгляда было достаточно, чтобы узнать в ней дочь Сьюзен Хенчард, теперь уже взрослую.
Лето жизни наложило свою печать огрубения на лицо матери, но время перенесло черты, отличавшие ее в пору весны, на ее спутницу, ее родное дитя, с таким искусством, что неведение дочери о некоторых фактах, известных матери, на момент могло показаться человеку, вспоминающему эти факты, странным несовершенством способности природы к непрерывному воспроизведению.
Они шли, держась за руки, и заметно было, что это вызвано сердечной привязанностью.
В свободной руке дочь несла ивовую корзину старомодной формы, мать – синий узел, странно не подходивший к ее черному шерстяному платью.
Дойдя до околицы деревни, они пошли тою же дорогой, что и в былые времена, и поднялись на ярмарочное поле.
Здесь также годы сделали свое дело.
Кое-какие механические усовершенствования были внесены в карусели и качели, в машины для измерения силы и веса поселяй, в тиры, где проводились состязания в стрельбе на орехи.
Но торговые обороты ярмарки значительно уменьшились.
В окрестных городах теперь регулярно устраивались большие базары, и это начало серьезно сказываться на торговле, которая шла здесь из века в век.
Загоны для овец, коновязи для лошадей занимали вдвое меньше места, чем раньше.
Палатки портных, чулочников, торговцев полотном, бондарей и других ремесленников почти исчезли, и повозок было гораздо меньше.
Некоторое время мать и дочь пробирались сквозь толпу, потом остановились.
– Зачем мы пришли сюда, только время теряем!
Я думала, вы хотите идти дальше, – сказала девушка.
– Да, милая Элизабет-Джейн, – отозвалась мать. – Но мне вздумалось побывать здесь.
– Зачем?
– Здесь я в первый раз встретилась с Ньюсоном, в такой же день, как сегодня.
– В первый раз встретились здесь с отцом?
Да, вы мне об этом говорили.
А теперь он утонул, и нет его у нас! – С этими словами девушка вынула из кармана карточку, посмотрела на нее и вздохнула.
Она была обведена черной каймой, и в рамке, как на мемориальной дощечке, были написаны слова:
«Дорогой памяти Ричарда Ньюсона, моряка, который преждевременно погиб на море в ноябре месяце 184… года, в возрасте сорока одного года».
– И здесь, – нехотя продолжала мать, – я в последний раз видела того родственника, которого мы разыскиваем, – мистера Майкла Хенчарда.
– В каком родстве мы с ним находимся, мама?
Вы мне этого никогда хорошенько не объяснили.
– Мы с ним в свойстве или были в свойстве, потому что его, может быть, нет в живых, – осторожно сказала мать.
– Вы мне уже говорили это десятки раз! – воскликнула девушка, рассеянно посматривая по сторонам. – Должно быть, он нам не близкая родня?
– Совсем не близкая.
– Он был вязальщиком сена, не правда ли, когда вы в последний раз о нем слышали?
– Да.
– Меня, вероятно, он никогда не видел? – в неведении своем продолжала девушка.
Миссис Хенчард замялась и ответила нерешительно:
– Конечно, не видел, Элизабет-Джейн.
Но пойдем-ка вон туда.
Она направилась в дальний конец ярмарочного поля.
– Мне кажется, нет никакого смысла расспрашивать здесь о ком-либо, – заметила дочь, озираясь вокруг. – Народ на ярмарках меняется, как листва на деревьях.
И, кроме вас, здесь едва ли найдется сегодня хоть один человек, который был на ярмарке тогда.
– Я в этом не совсем уверена, – возразила миссис Ньюсон (так она теперь звалась), пристально рассматривая что-то вдали, у зеленой насыпи. – Погляди-ка туда.
Дочь посмотрела в ту сторону.
Предмет, обративший на себя внимание матери, оказался треножником из воткнутых в землю палок, на котором висел котел, подогреваемый снизу тлеющими дровами.
Над котлом, наклонившись, стояла старуха, изможденная, сморщенная и чуть ли не в рубище.
Она размешивала большой ложкой содержимое котла и по временам каркала сиплым голосом:
«Здесь продают хорошую пшеничную кашу!»
В самом деле, это была хозяйка палатки с пшеничной кашей. Когда-то она преуспевала, была опрятной, носила белый передник, позвякивала деньгами, а теперь лишилась палатки, стала грязной, не было у нее ни столов, ни скамей, ни покупателей, если не считать двух белобрысых загорелых мальчуганов, которые подошли, и попросили:
«Дайте полпорции – да пополней наливайте!» – что она и сделала, подав им две щербатые желтые миски из самой простой глины.
– Это она была здесь в тот раз, – проговорила миссис Ньюсон, направляясь к старухе.
– Не заговаривайте с ней – это неприлично! – остановила ее дочь.
– Я только одно словечко скажу. Ты можешь подождать здесь.
Девушка не стала возражать и пошла к ларькам с цветными ситцами, а мать продолжала свой путь.
Едва завидев ее, старуха стала зазывать покупательницу, а просьбу миссис Хенчард-Ньюсон дать на пенни каши удовлетворила с большим проворством, чем в свое время, когда отпускала каши на шесть пенсов.