– Зато я теперь накажу вас по заслугам!
Одно лишь слово этому вашему новоиспеченному муженьку о том, как вы за иной ухаживали, – и все ваше драгоценное счастье разлетится вдребезги!
– Майкл… пожалейте меня, будьте великодушны!
– Вы не заслуживаете жалости!
Раньше заслуживали, а теперь нет!
– Я помогу вам расплатиться с долгами.
– Получать пособие от жены Фарфрэ… этого только недоставало!
Уходите… а не то я скажу еще что-нибудь похуже.
Ступайте домой!
Она скрылась за деревьями Южной аллеи в ту минуту, когда оркестр вышел из-за угла, пробуждая в каждом камне отзвуки музыки, гремевшей в ознаменование ее счастья.
Не обращая ни на что внимания, Люсетта побежала по переулку и, никем не замеченная, добралась до дома.
ГЛАВА XXX
То, что говорил Фарфрэ своей квартирной хозяйке, относилось к перевозке его сундуков и других вещей из его прежней квартиры в дом Люсетты.
Работа была нетрудная, но подвигалась она медленно, потому что хозяйка то и дело громко выражала удивление по поводу события, о котором ее кратко известили письмом всего несколько часов назад.
В последнюю минуту перед отъездом молодоженов из Порт-Брэди Фарфрэ, как Джона Гилпина, задержали выгодные для него клиенты, а он был не такой человек, чтобы пренебрегать ими даже в теперешних исключительных обстоятельствах.
Кроме того, было удобнее, чтобы Люсетта первая вернулась домой.
Никто еще не знал о том, что произошло, и лучше было ей самой сообщить новость своим домочадцам и распорядиться переселением супруга в ее дом.
Поэтому Фарфрэ отправил в наемной карете свою молодую жену, повенчанную с ним всего два дня назад, а сам направился к стоявшим в нескольких милях от города скирдам пшеницы и ячменя, сказав Люсетте, в котором часу его можно ожидать вечером.
Вот почему она пошла встречать мужа после четырехчасовой разлуки.
Расставшись с Хенчардом, она с большим трудом заставила себя успокоиться, и, когда Дональд пришел в «Высокий дом» из своей бывшей квартиры, она была готова принять его.
Ей помогло в этом одно очень важное обстоятельство: будь что будет, думала она, а все-таки теперь он принадлежит ей.
Через полчаса после ее прихода вошел он, и она встретила его с таким радостным облегчением, какого не испытала бы даже после целого месяца разлуки, проведенного им среди опасностей.
– Я еще кое-чего не сделала, хотя это очень важно… – продолжала она серьезным тоном, когда кончила рассказ о происшествии с быком. – Я не сказала моей милой Элизабет-Джейн о том, что мы поженились.
– А, ты еще не говорила ей? – отозвался он задумчиво. – Я подвез ее от сарая до города, но я ей тоже ничего не сказал, полагая, что она, может быть, уже слышала об этом в городе, но не решается поздравить меня из застенчивости.
– Вряд ли она об этом слышала.
Впрочем, я сейчас пойду к ней и узнаю.
И вот еще что, Дональд, ты не возражаешь против того, чтобы она по-прежнему жила у нас?
Она такая спокойная и непритязательная.
– Нет, конечно, не возражаю… – ответил Фарфрэ чуть-чуть нерешительно. – Но я не знаю, захочет ли она сама.
– Конечно, захочет! – горячо проговорила Люсетта. – Я уверена, что захочет.
Кроме того, ей, бедняжке, больше негде жить.
Фарфрэ посмотрел на жену и понял, что она и не подозревает о тайне своей более сдержанной приятельницы.
И он еще больше полюбил ее за эту слепоту.
– Устраивай все, как тебе хочется, – отозвался он. – Ведь это я вошел к тебе в дом, а не ты ко мне.
– Пойду скорей поговорю с нею, – сказала Люсетта.
Она пошла наверх, в спальню Элизабет-Джейн; девушка уже сняла пальто и шляпу и отдыхала с книгой в руках.
Люсетта сразу же догадалась, что она еще ничего не знает.
– Я решила пока не идти к вам вниз, мисс Темплмэн, – простодушно сказала девушка. – Я хотела было пойти спросить вас, оправились ли вы от испуга, но узнала, что у вас гость.
Интересно, почему это звонят в колокола?
И оркестр играет.
Очевидно, празднуют чью-то свадьбу… или это они репетируют, готовясь к рождеству?
Люсетта рассеянно ответила:
«Да», – и, усевшись рядом с Элизабет-Джейн, посмотрела на нее, как бы обдумывая, с чего начать.
– Какая вы нелюдимая, – проговорила она немного погодя, – никогда не знаете, что делается вокруг, чем живо интересуются и о чем говорят в народе повсюду.
Надо бы вам больше выходить на люди и болтать, как другие женщины, тогда вам не пришлось бы задавать мне этот вопрос.
Так вот, я хочу сообщить вам кое-что.
Элизабет-Джейн сказала, что она очень рада, и приготовилась слушать.
– Придется мне начать издалека, – проговорила Люсетта, чувствуя, что ей с каждым словом все труднее и труднее рассказывать о себе этой сидящей рядом с нею задумчивой девушке. – Помните, я как-то говорила вам о женщине, которой пришлось решать трудный вопрос нравственного порядка… о ее первом поклоннике и втором поклоннике? – И она в нескольких фразах кратко повторила рассказанную ею историю.
– О да… помню; это история вашей подруги, – сухо отозвалась Элизабет-Джейн, всматриваясь в глаза Люсетты, словно затем, чтобы узнать, какого они цвета. – Два поклонника – прежний и новый; она хотела выйти замуж за второго, хотя сознавала, "что должна выйти за первого, словом, точь-в-точь как апостол Павел: не сотворила добра, которое хотела сотворить, и причинила зло, которого не хотела причинять.
– Вовсе нет! Нельзя сказать, что она причинила зло! – торопливо перебила ее Люсетта.