– Но вы же говорили, что она, или, лучше сказать, вы сами, – возразила Элизабет, сбрасывая маску, – были обязаны по долгу чести и совести выйти за первого?
Поняв, что ее видят насквозь, Люсетта покраснела, потом побледнела и в тревоге спросила:
– Вы никому про это не скажете, правда, Элизабет-Джейн?
– Конечно, нет, если вы этого не хотите.
– Так я должна вам объяснить, что дело гораздо сложнее, хуже, чем могло показаться по моему рассказу.
С тем первый человеком у меня создались странные отношения, и мы понимали, что нам надо пожениться, потому что о нас начали говорить.
Он считал себя вдовцом.
Он много лет ничего не знал о своей первой жене.
Но жена вернулась, и мы расстались.
Теперь она умерла, и вот он снова начинает ухаживать за мной и говорит, что «теперь мы исполним свое желание».
Но, Элизабет-Джейн, это уже совсем новые отношения: возвращение той, другой женщины освободило меня от всех обетов.
– А разве вы на этих днях не дали ему обещания снова? – спросила девушка.
Она угадала, кто был «первым поклонником».
– Это обещание меня заставили дать под угрозой.
– Да, верно.
Но мне кажется, если женщина однажды связала с кем-то свою жизнь, да еще при столь несчастливых обстоятельствах, как это было у вас, она, при первой возможности, должна стать женой этого человека, хотя бы и не она была виновата в том, что произошло.
Лицо у Люсетты потемнело.
– Он оказался таким человеком, что за него страшно выходить замуж, – попыталась она оправдаться. – Действительно страшно!
И я узнала это лишь после того, как снова дала ему согласие.
– В таком случае остается только один честный путь.
Вы вовсе не должны выходить замуж.
– Но подумайте хорошенько!
Поймите…
– В этом я убеждена, – жестко перебила ее подруга. – Я правильно угадала, кто этот человек.
Это мой отец, и, повторяю, вашим мужем должен быть или он, или никто.
Всякое уклонение от общепринятых норм поведения действовало на Элизабет-Джейн, словно красная тряпка на быка.
В ее стремлении к добронравию было даже что-то чуть ли не порочное.
Она уже познала горе из-за прошлого своей матери, и потому малейшее нарушение обычаев и приличий приводило ее в такой ужас, о каком и понятия не имеют те, чьего имени не коснулось подозрение.
– Вы должны или выйти замуж за мистера Хенчарда, или остаться незамужней, но ни в коем случае не должны выходить за другого человека! – продолжала она, и губы ее задрожали от кипевших в ней двух страстей.
– Я с этим не согласна! – воскликнула Люсетта страстно.
– Согласны или нет, так должно быть!
Люсетта правой рукой прикрыла глаза, словно у нее уже не хватало сил оправдываться, а левую протянула Элизабет-Джейн.
– Как, значит, вы все-таки вышли за него! – радостно воскликнула девушка, бросив взгляд на пальцы Люсетты, и вскочила с места. – Когда же это?
Зачем вы меня так дразнили, вместо того чтобы сказать правду?
Это замужество делает вам честь!
Когда-то, очевидно под пьяную руку, он нехорошо поступил с моей матерью.
И, что правда, то правда, он иногда бывает суров.
Но вы будете властвовать над ним безраздельно, в этом я уверена, ведь вы такая красивая, богатая, образованная.
Он будет вас обожать, и мы все трое будем счастливы вместе!
– О моя Элизабет-Джейн! – горестно вскричала Люсетта. – Я обвенчалась с другим!
Я была в таком отчаянии, так боялась, что меня принудят поступить иначе… так боялась, что все обнаружится и это убьет его любовь ко мне… и вот я решила: будь что будет, но я обвенчаюсь с ним немедленно и любой ценой куплю хоть неделю счастья!
– Вы… вышли… замуж за мистера Фарфрэ! – воскликнула Элизабет-Джейн в негодовании.
Люсетта кивнула.
Она уже оправилась от смущения.
– Вот почему звонят в колокола, – сказала она. – Мой муж уже тут, внизу.
Он будет жить здесь, пока мы не найдем более удобного дома, и я сказала ему, что хочу, чтобы вы продолжали жить у меня.
– Позвольте мне самой подумать обо всем этом, – быстро ответила девушка, с большим самообладанием подавляя смятение чувств.
– Пожалуйста.
Я уверена, что нам будет очень хорошо всем вместе.
Люсетта, сойдя вниз, к Дональду, заметила, что он уже чувствует себя здесь совсем как дома, и какое-то смутное беспокойство примешалось к ее радости.