Хенчард вздрогнул: очевидно, картина его жизни под одним кровом с Люсеттой, нарисованная ничего не ведавшим Дональдом, произвела на него столь сильное впечатление, что он не мог взирать на нее равнодушно.
– Нет, нет… – проговорил он хрипло, – мы обязательно поругаемся.
– Вы будете хозяином на своей половине, – продолжал Фарфрэ, – и никто не станет вмешиваться в ваши дела.
В нашем доме жить гораздо здоровее, чем внизу, у реки, где вы живете теперь.
И все-таки Хенчард отказался.
– Вы сами не знаете, что предлагаете, – сказал он. – Тем не менее благодарю.
Они вместе направились в город, шагая рядом, как в тот день, когда Хенчард уговаривал молодого шотландца остаться.
– Зайдите к нам поужинать, – пригласил его Фарфрэ, когда они дошли до центра города, где их дороги расходились: одна направо, другая налево.
– Нет, нет.
– Кстати, чуть было не забыл.
Я купил большую часть вашей мебели.
– Я слышал.
– Так вот, мне самому она не очень нужна, и я хочу, чтобы вы взяли из нее все то, что вы не прочь были бы иметь, – например, вещи, которые вам, быть может, дороги по воспоминаниям или в которых вы особенно нуждаетесь.
Перевезите их к себе, меня это не обездолит; мы прекрасно можем обойтись без них, и мне не раз представится возможность прикупить, что понадобится.
– Как! Вы хотите отдать мне эту мебель даром? – проговорил Хенчард. – Но вы же заплатили за нее кредиторам!
– Да, конечно, но, может быть, вам она нужнее, чем мне.
Хенчард даже растрогался.
– Я… иногда думаю, что поступил с вами несправедливо! – сказал он, и в голосе его прозвучало беспокойство, отразившееся и на его лице, но незаметное в вечернем сумраке.
Он резко тряхнул руку Фарфрэ и поспешно зашагал прочь, словно не желая выдать себя еще больше.
Фарфрэ увидел, как он свернул в проезд, ведущий на площадь Бычьего столба, и, направившись в сторону монастырской мельницы, скрылся из виду.
Тем временем Элизабет-Джейн жила на верхнем этаже одного дома, в каморке, не более просторной, чем келья пророка, и ее шелковые платья, сшитые в пору благополучия, лежали в сундуке; она плела сети, а часы отдыха посвящала чтению тех книг, какие ей удавалось достать.
Ее комната была почти напротив того дома, где раньше жил ее отчим, а теперь жил Фарфрэ, и она нередко видела, как Дональд и Люсетта с жизнерадостностью, свойственной молодоженам, вместе спешат куда-то или возвращаются домой.
Девушка, по мере возможности, избегала смотреть в ту сторону, но как удержаться и не посмотреть, когда хлопает дверь?
Так она тихо жила, но вот однажды услышала, что Хенчард заболел и не выходит из дому, – очевидно, он простудился, стоя где-нибудь на лугу в сырую погоду.
Она сейчас же пошла к нему.
На этот раз она твердо решила не обращать внимания на отказы и поднялась наверх.
Хенчард сидел на кровати, закутавшись в пальто, и в первую минуту выразил недовольство ее вторжением.
– Уходи… уходи! – проговорил он. – Не хочу тебя видеть!
– Но, отец…
– Не хочу тебя видеть, – твердил он.
Но все-таки лед был сломан, и она осталась.
Она устроила его поудобнее, отдала распоряжения людям, жившим внизу, и, когда собралась уходить, ее отчим уже примирился с мыслью о том, что она будет его навещать.
То ли от хорошего ухода, то ли просто от ее присутствия, но он быстро поправился.
Скоро он так окреп, что мог выходить из дому, и теперь все приобрело в его глазах другую окраску.
Он уже больше не думал об отъезде и чаще думал об Элизабет.
Ничто так не угнетало его, как безделье; кроме того, он был более высокого мнения о Фарфрэ, чем раньше, и, поняв, что честного труда не надо стыдиться, он как-то раз стоически пошел на склад к Фарфрэ наниматься в поденные вязальщики сена.
Его приняли немедленно.
Переговоры с ним вел десятник, так как Фарфрэ считал, что самому ему лучше поменьше общаться с бывшим хлеботорговцем.
Фарфрэ искренне желал помочь Хенчарду, по теперь уже доподлинно знал, какой у него неровный характер, и решил держаться от него подальше.
По этой же причине он всегда через третье лицо отдавал приказания Хенчарду, когда тому надо было отправиться в деревню вязать сено где-нибудь на ферме.
Некоторое время все шло хорошо, так как сено, купленное на разных окрестных фермах, обычно вязали прямо на месте, там, где стояли стога, а потом уже увозили; поэтому Хенчард нередко уезжал в деревню на целую неделю.
Когда же вязка сена закончилась, Хенчард, уже втянувшийся в работу, стал, как и все, кто служил у Фарфрэ, каждый день приходить на его склад в городе.
Таким образом, некогда преуспевавший купец и бывший мэр теперь работал поденно в сараях и амбарах, которые раньше принадлежали ему самому.
– Я и раньше работал поденщиком… Работал ведь? – говорил он вызывающим тоном. – Так почему же мне опять не работать?
Но он был уже не тот поденщик, что в молодости.
Тогда он носил опрятную, удобную одежду светлых, веселых тонов: гетры, желтые, как златоцвет; вельветовые штаны без единого пятнышка, чистые, как молодой лен, и шейный платок, напоминавший цветник.
Теперь же он ходил в отрепьях: старый синий суконный костюм, сшитый в те времена, когда он был джентльменам; порыжевший цилиндр и некогда черный атласный галстук, засаленный и поношенный.
В этом костюме он расхаживал по двору, все еще довольно деятельный – ведь ему было лишь немногим больше сорока, – и вместе с другими рабочими видел, как Дональд Фарфрэ открывает зеленую калитку в сад, видел большой дом и Люсетту.
В начале зимы по Кэстербриджу разнесся слух, что мистера Фарфрэ, который уже был членом городского совета, через год-два выберут мэром.
«Она поступила неглупо, неглупо!» – сказал себе Хенчард, услышав об этом как-то раз по дороге к сенному сараю Фарфрэ.