ГЛАВА XXXIV
На следующее утро она встала в пять часов и вышла на улицу.
Еще не рассвело; над землей стлался густой туман, и в городе было темно и тихо, только с аллей, окаймлявших его с четырех сторон, доносились еле уловимые шумы: это падали водяные капли, сгустившиеся на сучьях, и их шорох долетал то с Западной аллеи, то с Южной, то с обеих вместе.
Элизабет-Джейн дошла до конца Зерновой улицы и остановилась; она хорошо знала, в котором часу обычно выходит Фарфрэ, и, прождав всего несколько минут, услышала знакомый стук хлопающей двери, потом быстрые шаги.
Они встретились у того места, где последнее дерево окаймлявшей город аллеи росло у последнего на этой улице дома.
Фарфрэ не сразу узнал девушку, но, вглядевшись в нее, воскликнул:
– Как… это вы, мисс Хенчард?.. Что это вы так рано встали?
Она извинилась, что подстерегла его в столь неурочный час.
– Но мне очень нужно поговорить с вами, – продолжала она. – А к вам заходить не хотелось, чтобы не напугать миссис Фарфрэ.
– Да? – весело отозвался он тоном человека, сознающего свое превосходство. – Что же вы хотите мне сказать?
Буду рад вас выслушать.
Девушка поняла, как трудно будет заставить его признать, что ее опасения не лишены основания.
Но все-таки ей каким-то образом удалось начать разговор и упомянуть имя Хенчарда.
– Я иногда боюсь, – сказала она, сделав над собой усилие, – как бы он не сорвался и не попытался… оскорбить вас, сэр…
– Но мы с ним в прекрасных отношениях.
– …или как-нибудь не подшутил над вами, сэр.
Не забудьте, что ему пришлось перенести много горя.
– Но мы с ним очень дружны.
– Боюсь, как бы он не сделал чего-нибудь… что повредит вам… обидит вас… огорчит.
Каждое ее слово отзывалось в ней болью, вдвое более длительной, чем само слово.
Но она видела, что Фарфрэ все еще ей не верит.
Хенчард – бедняк, служащий у него в работниках, по его мнению, был уже далеко не тем человеком, которому он, Фарфрэ, когда-то подчинялся.
А в действительности Хенчард был все тем же человеком, больше того – темные страсти, некогда дремавшие в нем, теперь проснулись к жизни от полученных им ударов.
Однако Фарфрэ, счастливый и далекий от всяких подозрений, только посмеивался над ее страхами.
Так они расстались, и она отправилась домой, в то время как поденщики уже появились на улицах, возчики шли к шорникам за упряжью, отданной в починку, лошадей вели из ферм в кузницы, и вообще весь трудовой люд спешил по своим делам.
Элизабет вошла в свою комнату расстроенная, сознавая, что не принесла никакой пользы, а только поставила себя в глупое положение своими неубедительными намеками.
Но Дональд Фарфрэ был одним из тех, для кого ничто не проходит бесследно.
Он обычно пересматривал свои взгляды с разных точек зрения, и выводы, сделанные им под первым впечатлением, не всегда оставались без поправок.
В этот день он несколько раз вспоминал серьезное лицо Элизабет-Джейн в сумраке холодного рассвета.
Зная, как она рассудительна, он не мог считать ее предостережения пустой болтовней.
Но он все-таки решил не бросать доброго дела, которое задумал на днях с целью помочь Хенчарду, и, встретив под вечер адвоката Джойса, секретаря городского управления, заговорил с ним на эту тему, как будто у него не было никаких причин охладеть к своему начинанию.
– Хочу поговорить с вами насчет семенной лавочки, – сказал он, – той, что против кладбища и теперь продается.
Я не для себя хочу купить ее, а для нашего неудачливого согражданина Хенчарда.
С этого дела, пусть маленького, он мог бы начать сызнова, и я уже говорил членам совета, что надо устроить подписку, чтобы помочь ему приобрести эту лавку, причем я первый подпишусь… подпишусь на пятьдесят фунтов, если все члены совета вместе наберут еще пятьдесят.
– Да, да, я слышал, и против этого ничего не скажешь, – согласился городской секретарь просто и искренне. – Но, Фарфрэ, другие замечают то, чего не замечаете вы.
Хенчард вас ненавидит… да, ненавидит вас, и вы должны это знать.
Насколько мне известно, он был вчера вечером в «Трех моряках» и при всех говорил о вас так, как говорить не следует.
– Вот как… вот как? – отозвался Фарфрэ, опустив глаза. – Но почему он так ведет себя? – с горечью продолжал молодой человек. – Чем я его обидел и за что он пытается мне навредить?
– Один бог знает, – ответил Джойс, подняв брови. – Вы проявляете великое долготерпение, стараясь ладить с ним и держа его у себя на службе.
– Но нельзя же уволить человека, который когда-то был мне добрым другом!
Могу ли я забыть, что это он помог мне стать на ноги?
Нет, нет.
Покуда у меня есть хоть малейшая возможность давать работу людям, он будет у меня работать, если захочет.
Не мне отказывать ему в таких пустяках.
Но я подожду устраивать его в этой лавке, я еще подумаю хорошенько…
Дональду было очень неприятно отказываться от своего проекта.
Но все то, что он слышал в этот день, а также другие дошедшие до него слухи расхолодили его, поэтому он решил не делать никаких распоряжений насчет семенной лавки.
Зайдя в лавку, Фарфрэ застал там хозяина и, считая нужным как-то объяснить прекращение переговоров, сказал, что совет отказался от своего намерения.
Хозяин, обманутый в своих ожиданиях, очень огорчился и, встретив затем Хенчарда, сразу же сообщил ему, что совет хотел купить для него лавку, но этому воспротивился Фарфрэ.
Это недоразумение усилило вражду Хенчарда к шотландцу.