И вот что, к сожалению, произошло: поглядывая по сторонам, Люсетта скользнула глазами по Хенчарду, но взгляд их не задержался на нем, как это часто бывает в подобных случаях с глазами нарядно одетых женщин.
Весь ее вид ясно говорил, что она не намерена больше узнавать Хенчарда при посторонних.
Зато она не уставала смотреть на Дональда, а он стоял в нескольких ярдах от нее, оживленно разговаривая с друзьями, и на шее у него висела положенная ему по должности золотая цепь из крупных прямоугольных звеньев, такая же, как цепь единорога на королевском гербе.
Малейшее чувство, отражавшееся на его лице во время разговора, отражалось и на ее лице и губах" которые двигались в лад с движениями его губ.
В этот день она в душе играла скорее его роль, чем свою собственную, и не интересовалась никем, кроме Фарфрэ.
Но вот дозорный, стоявший на дальнем повороте большой дороги, а именно на втором из двух мостов, о которых говорилось выше, подал знак, и члены совета, облаченные в мантии, проследовали от городской ратуши к арке, воздвигнутой у черты города.
Экипажи с августейшим гостем и его свитой подъехали в облаке пыли, затем составилась процессия и медленно двинулась к городской ратуше.
К этому месту обратились все взоры.
Перед королевским экипажем образовалось пустое пространство в несколько квадратных ярдов, и сюда шагнул человек, которого не успели остановить.
Это был Хенчард.
Он развернул свой флаг, снял цилиндр и направился к замедлявшему ход экипажу, размахивая флагом, который был у него в левой руке, и приветливо протянув правую августейшей особе.
У всех дам перехватило дыхание, и они хором защебетали:
«Ах, смотрите, смотрите-ка!» – а Люсетта чуть не лишилась чувств.
Элизабет-Джейн, вытянув шею, из-за плеч передних зрителей увидела, что происходит, и пришла в ужас, но интерес, возбужденный в ней необычайным зрелищем, взял верх над страхом.
Фарфрэ, с авторитетностью главы города, немедленно принял меры.
Он схватил Хенчарда за плечи, оттащил его назад и резко приказал ему убираться прочь.
Хенчард впился в него глазами, и Фарфрэ, несмотря на охватившее его волнение и раздражение, заметил в этих глазах огонь ярости.
Несколько секунд Хенчард упирался, но вдруг, под влиянием какого-то непонятного побуждения, сдался и отошел.
Фарфрэ бросил взгляд на дамские трибуны и увидел, что его Кальпурния побледнела.
– Смотрите… да ведь это бывший хозяин вашего мужа! – сказала миссис Блоубоди, дама, приехавшая из окрестностей города и сидевшая рядом с Люсеттой.
– Какой там хозяин! – возразила жена Дональда, сразу вспылив.
– Разве этот человек – знакомый мистера Фарфрэ? – спросила миссис Бат, жена доктора, которая лишь недавно, после своего замужества, переехала в Кэстербридж.
– Он работает у моего мужа, – ответила Люсетта.
– Вот как… и только?
А мне говорили, будто ваш муж устроился в Кэстербридже благодаря ему.
Чего только не выдумывают люди!
– Именно выдумывают.
Все было совсем не так.
У Дональда такие способности, что он мог бы устроиться где угодно, не нуждаясь ни в чьей помощи!
Ему было бы ничуть не хуже, если бы никакого Хенчарда и на свете не было.
Она говорила это, не зная всех обстоятельств, связанных с приездом Дональда в Кэстербридж, кроме того, ей казалось, что в этот час ее торжества все обращаются с ней как-то пренебрежительно.
Инцидент занял всего несколько секунд, но августейший гость все-таки не мог не обратить на него внимания, хотя с привычным тактом сделал вид, будто не заметил ничего особенного.
Он вышел из экипажа, мэр выступил вперед, адрес прочли; гость ответил на него, потом сказал несколько слов Дональду Фарфрэ и пожал руку Люсетте как жене мэра.
Церемония продолжалась лишь несколько минут, и экипажи, громыхая, подобно колесницам фараона, снова тронулись в путь по Зерновой улице и направились к побережью по Бедмутской дороге.
В толпе стояли Кони, Базфорд и Лонгуэйс.
– Он теперь уже не тот, что прежде, когда пел песни в «Трех моряках», – сказал Кони. – Удивительно, как это он сумел столь быстро окрутить такую шикарную дамочку.
– Что правда, то правда.
Но смотрите, до чего люди привыкли судить по одежке!
Вон там стоит девушка куда красивее этой, однако на нее никто и внимания-то не обращает, потому что она родня этому гордецу Хенчарду.
– Я готова тебе в ножки поклониться, Баз, за эти твои слова, – подхватила Нэнс Мокридж. – Люблю поглядеть, как с этаких елочных свечек соскребают позолоту.
Сама я никак не гожусь в злодейки, а то бы не прочь пожертвовать малую толику серебра, чтобы хоть одним глазком посмотреть, как с этой особы будут сбивать спесь… Да, может, и доведется, – заметила она многозначительно.
– Женщине такие неблагородные страсти вовсе не к лицу, – изрек Лонгуэйс.
Нэнс промолчала, но все поняли, о чем она говорила.
Чтение писем Люсетты в харчевне «Питеров палец» уже породило сплетню, которая ползла, как насыщенный миазмами туман, по Навозной улице и дальше, по окраинным уличкам Кэстербриджа.
Кучка бездельников, знакомых друг с другом, вскоре распалась на две путем процесса естественного отбора, и завсегдатаи «Питерова пальца» направились в сторону Навозной улицы, где многие из них жили, а Копи, Базфорд, Лонгузйс и их приятели остались.
– Вы, конечно, знаете, какая тут каша заваривается? – проговорил Базфорд с таинственным видом.
Кони посмотрел на него.
– Не потеха ли с чучелами?
Базфорд кивнул.
– Сомневаюсь, чтоб они отважились на такое дело, – сказал Лонгуэйс. – Но если они это и вправду затеяли, значит, умеют держать язык за зубами.