После нас приехал какой-то князь, послал в лавку за шампанским, нет ни одной бутылки во всем городе, всё офицеры выпили.
Веришь ли, что я один в продолжение обеда выпил семнадцать бутылок шампанского!"
"Ну, семнадцать бутылок ты не выпьешь", заметил белокурый.
"Как честный человек говорю, что выпил", отвечал Ноздрев.
"Ты можешь себе говорить, что хочешь, а я тебе говорю, что и десяти не выпьешь".
"Ну, хочешь об заклад, что выпью?"
"К чему же об заклад?"
"Ну, поставь свое ружье, которое купил в городе".
"Не хочу".
"Ну, да поставь, попробуй!"
"И пробовать не хочу".
"Да, был бы ты без ружья, как без шапки.
Эх, брат Чичиков, то-есть как я жалел, что тебя не было!
Я знаю, что ты бы не расстался с поручиком Кувшинниковым.
Уж как бы вы с ним хорошо сошлись!
Это не то, что прокурор и все губернские скряги в нашем городе, которые так и трясутся за каждую копейку. Этот, братец, и в гальбик, и в банчишку, и во всё, что хочешь.
Эх, Чичиков, ну что бы тебе стоило приехать? Право, свинтус ты за это, скотовод эдакой! поцелуй меня, душа, смерть люблю тебя!
Мижуев, смотри: вот судьба свела: ну что он мне или я ему? он приехал бог знает откуда, я тоже здесь живу...
А сколько, брат, было карет, и всё это en gros.
В фортунку крутнул, выиграл две банки помады, фарфоровую чашку и гитару; потом опять поставил один раз и прокрутил, канальство, еще сверх шесть целковых.
А какой, если б ты знал, волокита Кувшинников!
Мы с ним были на всех почти балах.
Одна была такая разодетая, рюши на ней, и трюши, и чорт знает чего не было... я думаю себе только: "чорт возьми!" А Кувшинников, то-есть это такая бестия, подсел к ней и на французском языке подпускает ей такие комплименты...
Поверишь ли, простых баб не пропустил. Это он называет: попользоваться насчет клубнички.
Рыб и балыков навезли чудных.
Я таки привез с собою один, хорошо, что догадался купить, когда были еще деньги.
Ты куда теперь едешь?"
"А я к человечку к одному", сказал Чичиков.
"Ну, что человечек, брось его! поедем ко мне!"
"Нет, нельзя, есть дело".
"Ну, вот уж и дело! уж и выдумал! ах ты Оподелдок Иванович!"
"Право, дело, да еще и нужное".
"Пари держу, врешь!
Ну, скажи только, к кому едешь?"
"Ну, к Собакевичу".
Здесь Ноздрев захохотал тем звонким смехом, каким заливается только свежий, здоровый человек, у которого все до последнего выказываются белые, как сахар, зубы, дрожат и прыгают щеки, и сосед за двумя дверями, в третьей комнате, вскидывается со сна, вытаращив очи и произнося:
"Эк его разобрало!"
"Что ж тут смешного?" сказал Чичиков, отчасти недовольный таким смехом. Но Ноздрев продолжал хохотать во все горло, приговарирая:
"Ой, пощади! право, тресну со смеху!"
"Ничего нет смешного: я, дал ему слово", сказал Чичиков.
"Да ведь ты жизни не будешь рад, когда приедешь к нему, это просто жидомор!
Ведь я знаю твой характер, ты жестоко опешишься, если думаешь найти там банчишку и добрую бутылку какого-нибудь бонбона.
Послушай, братец: ну к чорту Собакевича, поедем-ка сейчас ко мне! каким балыком попотчую!
Пономарев, бестия, так раскланивался, говорит: для вас только; всю ярмарку, говорит, обыщите, не найдете такого.
Плут, однако ж, ужасный.
Я ему в глаза это говорил:
"Вы, говорю, с нашим откупщиком первые мошенники!"
Смеется, бестия, поглаживая бороду.
Мы с Кувшинниковым каждый день завтракали в его лавке.
Ах, брат, вот позабыл тебе сказать: знаю, что ты теперь не отстанешь, но за десять тысяч не отдам, наперед говорю.