"Да что ж затеял? из этакого пустяка и затеять ничего нельзя".
"Да зачем же они тебе?"
"Ох, какой любопытный! ему всякую дрянь хотелось бы пощупать рукой, да еще и понюхать!"
"Да к чему ж ты не хочешь сказать?" "Да что же тебе за прибыль знать? ну, просто так, пришла фантазия".
"Так вот же: до тех пор, пока не скажешь, не сделаю!"
"Ну вот видишь, вот уж и нечестно с твоей стороны: слово дал, да и на попятный двор".
"Ну, как ты себе хочешь, а не сделаю, пока не скажешь, на что".
"Что бы такое сказать ему?" подумал Чичиков и после минутного размышления объявил, что мертвые души нужны ему для приобретения весу в обществе, что он поместьев больших не имеет, так до того времени хоть бы какие-нибудь душонки.
"Врешь, врешь!" сказал Ноздрев, не давши окончить ему.
"Врешь, брат!"
Чичиков и сам заметил, что придумал не очень ловко и предлог довольно слаб.
"Ну, так я ж тебе скажу, прямее", сказал он, поправившись: "только, пожалуйста, не проговорись никому.
Я задумал жениться; но нужно тебе знать, что отец и мать невесты преамбиционные люди. Такая, право, комиссия: не рад, что связался; хотят непременно, чтобы у жениха было никак не меньше трех сот душ, а так как у меня целых почти полутораста крестьян недостает..."
"Ну врешь! врешь!" закричал опять Ноздрев.
"Ну вот уж здесь", сказал Чичиков: "ни вот на столько не солгал", и показал большим пальцем на своем мизинце самую маленькую часть.
"Езуит, езуит. Голову ставлю, что врешь!" "Однако ж это обидно! что же я такое в самом деле! почему я непременно лгу?"
"Ну да ведь я знаю тебя: ведь ты большой мошенник, позволь мне это сказать тебе по дружбе!
Если бы я был твоим начальником, я бы тебя повесил на первом дереве".
Чичиков оскорбился таким замечанием. Уже всякое выражение, сколько-нибудь грубое или оскорбляющее благопристойность, было ему неприятно.
Он даже не любил допускать с собой ни в каком случае фамильярного обращения, разве только если особа была слишком высокого звания. И потому теперь он совершенно обиделся.
"Ей-богу, повесил бы", повторил Ноздрев: "я тебе говорю это откровенно, не с тем, чтобы тебя обидеть, а просто по-дружески говорю".
"Всему есть границы", сказал Чичиков с чувством достоинства.
"Если хочешь пощеголять подобными речами, так ступай в казармы", и потом присовокупил: "не хочешь подарить, так продай".
"Продать!
Да ведь я знаю тебя, ведь ты подлец, ведь ты дорого не дашь за них?"
"Эх, да ты ведь тоже хорош! Смотри ты!
Что они у тебя, бриллиантовые, что ли?"
"Ну, так и есть.
Я уж тебя знал".
"Помилуй, брат, что ж у тебя за жидовское побуждение!
Ты бы должен просто отдать мне их".
"Ну, послушай, чтоб доказать тебе, что я вовсе не какой- нибудь скалдырник, я не возьму за них ничего.
Купи у меня жеребца, я тебе дам их в придачу".
"Помилуй, на что ж мне жеребец?" сказал Чичиков, изумленный в самом деле таким предложением.
"Как на что? да ведь я за него заплатил десять тысяч, а тебе отдаю за четыре".
"Да на что мне жеребец?
Завода я не держу".
"Да послушай, ты не понимаешь: ведь я с тебя возьму теперь всего только три тысячи, а остальную тысячу ты можешь заплатить мне после".
"Да не нужен мне жеребец, бог с ним!"
"Ну, купи каурую кобылу".
"И кобылы не нужно".
"За кобылу и за серого коня, которого ты у меня видел, возьму я с тебя только две тысячи".
"Да не нужны мне лошади".
"Ты их продашь: тебе на первой ярмарке дадут за них втрое больше".
"Так лучше ж ты их сам продай, когда уверен, что выиграешь втрое".
"Я знаю, что выиграю, да мне хочется, чтобы и ты получил выгоду".
Чичиков поблагодарил за расположение и напрямик отказался и от серого коня и от каурой кобылы.
"Ну, так купи собак.
Я тебе продам такую пару, просто, мороз по коже подирает! брудастая с усами, шерсть стоит вверх, как щетина. Бочковатость ребр уму непостижимая, лапа вся в комке, земли не зацепит!"
"Да зачем мне собаки? я не охотник".