"Чорта лысого получишь! хотел было, даром хотел отдать, но теперь вот не получишь же! Хоть три царства давай, не отдам.
Такой шильник, печник гадкой! С этих пор с тобою никакого дела не хочу иметь.
Порфирий, ступай, поди скажи конюху, чтобы не давал овса лошадям его, пусть их едят одно сено".
Последнего заключения Чичиков никак не ожидал.
"Лучше б ты мне просто на глаза не показывался!" сказал Ноздрев.
Несмотря, однако ж, на такую размолвку, гость и хозяин поужинали вместе, хотя на этот раз не стояло на столе никаких вин с затейливыми именами. Торчала одна только бутылка с каким-то кипрским, которое было то, что называют кислятина во всех отношениях.
После ужина Ноздрев сказал Чичикову, отведя его в боковую комнату, где была приготовлена для него постель:
"Вот тебе твоя постель!
Не хочу и доброй ночи желать тебе!"
Чичиков остался по уходе Ноздрева в самом неприятном расположении духа.
Он внутренно досадовал на себя, бранил себя за то, что к нему заехал и потерял даром время. Но еще более бранил себя за то, что заговорил с ним о деле и поступил неосторожно, как ребенок, как дурак: ибо дело совсем не такого роду, чтобы быть вверену Ноздреву; Ноздрев, человек-дрянь, Ноздрев может наврать, прибавить, распустить чорт знает что, выйдут еще какие-нибудь сплетни -- не хорошо, не хорошо.
"Просто, дурак я!" говорил он сам себе.
Ночь спал он очень дурно. Какие-то маленькие пребойкие насекомые кусали его нестерпимо больно, так что он всей горстью скреб по уязвленному месту, приговаривая:
"А, чтоб вас чорт побрал вместе с Ноздревым!"
Проснулся он ранним утром.
Первым делом его было, надевши халат и сапоги, отправиться чрез двор в конюшню, чтобы приказать Селифану сей же час закладывать бричку.
Возвращаясь через двор, он встретился с Ноздревым, который был также в халате, с трубкою в зубах.
Ноздрев приветствовал его по-дружески и спросил: каково ему спалось.
"Так себе", отвечал Чичиков весьма сухо.
"А я, брат", говорил Ноздрев: "такая мерзость лезла всю ночь, что гнусно рассказывать; и во рту после вчерашнего точно эскадрон переночевал. Представь: снилось, что меня высекли, ей-ей!
И вообрази, кто?
Вот ни за что не угадаешь: штабс-ротмистр Поцелуев вместе с Кувшинниковым".
"Да", подумал про себя Чичиков: "хорошо бы, если б тебя отодрали наяву".
"Ей-богу! Да пребольно!
Проснулся, чорт возьми, в самом деле что-то почесывается, верно, ведьмы блохи.
Ну, ты ступай теперь, одевайся; я к тебе сейчас приду.
Нужно только ругнуть подлеца приказчика".
Чичиков ушел в комнату одеться и умыться. Когда после того вышел он в столовую, там уже стоял на столе чайный прибор с бутылкою рома.
В комнате были следы вчерашнего обеда и ужина; кажется, половая щетка не притрагивалась вовсе. На полу валялись хлебные крохи, а табачная зола видна была даже на скатерти.
Сам хозяин, не замедливший скоро войти, ничего не имел у себя под халатом, кроме открытой груди, на которой росла какая-то борода. Держа в руке чубук и прихлебывая из чашки, он был очень хорош для живописца, не любящего страх господ прилизанных и завитых, подобно цирульным вывескам, или выстриженных под гребенку.
"Ну, так как же думаешь?" сказал Ноздрев, немного помолчавши.
"Не хочешь играть на души?"
"Я уже сказал тебе, брат, что не играю; купить, изволь, куплю".
"Продать я не хочу, это будет не по-приятельски. Я не стану снимать плевы с чорт знает чего.
В банчик -- другое дело.
А? Прокинем хоть талию!"
"Я уж сказал, что нет".
"А меняться не хочешь?"
"Не хочу".
"Ну, послушай, сыграем в шашки; выиграешь -- твои все.
Ведь у меня много таких, которых нужно вычеркнуть из ревизии.
Эй, Порфирий, принеси-ка сюда шашечницу".
"Напрасен труд: я не буду играть".
"Да ведь это не в банк; тут никакого не может быть счастия или фальши: всё ведь от искусства; я даже тебя предваряю, что я совсем не умею играть, разве что-нибудь мне дашь вперед".
"Сем-ка я", подумал про себя Чичиков: "сыграю с ним в шашки.
В шашки игрывал я недурно, а на штуки ему здесь трудно подняться".
"Изволь, так и быть, в шашки сыграю", сказал Чичиков.
"Души идут в ста рублях!"
"Зачем же? довольно, если пойдут в пятидесяти".
"Нет, что ж за куш пятьдесят?