И на этом деревянном лице вдруг скользнул какой-то теплый луч, выразилось не чувство, а какое-то бледное отражение чувства, явление, подобное неожиданному появлению на поверхности вод утопающего, произведшему радостный крик в толпе, обступившей берег. Но напрасно обрадовавшиеся братья и сестры кидают с берега веревку и ждут, не мелькнет ли вновь спина или утомленные бореньем руки, -- появление было последнее. Глухо всё, и еще страшнее и пустыннее становится после того затихнувшая поверхность безответной стихии.
Так и лицо Плюшкина вслед за мгновенно скользнувшим на нем чувством стало еще бесчувственней и еще пошлее.
"Лежала на столе четвертка чистой бумаги", сказал он: "да не знаю, куда запропастилась: люди у меня такие негодные!"
Тут стал он заглядывать и под стол и на стол, шарил везде и наконец закричал:
"Мавра! а Мавра!"
На зов явилась женщина с тарелкой в руках, на которой лежал сухарь, уже знакомый читателю. И между ними произошел такой разговор:
"Куда ты дела, разбойница, бумагу?"
"Ей-богу, барин, не видывала, опричь небольшого лоскутка, которым изволили прикрыть рюмку".
"А вот я по глазам вижу, что подтибрила".
"Да на что ж бы я подтибрила?
Ведь мне проку с ней никакого; я грамоте не знаю".
"Врешь, ты снесла пономаренку: он маракует, так ты ему и снесла".
"Да пономаренок, если захочет, так достанет себе бумаги.
Не видал он вашего лоскутка!"
"Вот погоди-ка: на страшном суде черти припекут тебя за это железными рогатками! вот посмотришь, как припекут!"
"Да за что же припекут, коли я не брала и в руки четвертки?
Уж скорее в другой какой бабьей слабости, а воровством меня еще никто не попрекал".
"А вот черти-то тебя и припекут! скажут:
"А вот тебе, мошенница, за то, что барина-то обманывала!", да горячими-то тебя и припекут!"
"А я скажу: не за что! ей-богу, не за что, не брала я...
Да вон она лежит на столе.
Всегда понапраслиной попрекаете!"
Плюшкин увидел, точно, четвертку и на минуту остановился, пожевал губами и произнес:
"Ну, что ж ты расходилась так?
Экая занозистая! Ей скажи только одно слово, а она уж в ответ десяток!
Поди-ка принеси огоньку запечатать письмо.
Да стой, ты схватишь сальную свечу, сало дело топкое: сгорит -- да и нет, только убыток; а ты принеси-ка мне лучинку!"
Мавра ушла, а Плюшкин, севши в кресла и взявши в руку перо, долго еще ворочал на все стороны четвертку, придумывая: нельзя ли отделить от нее еще осьмушку, но наконец убедился, что никак нельзя; всунул перо в чернильницу с какою-то заплесневшею жидкостью и множеством мух на дне и стал писать, выставляя буквы, похожие на музыкальные ноты, придерживая поминутно прыть руки, которая расскакивалась по всей бумаге, лепя скупо строка на строку, и не без сожаления подумывая о том, что всё еще останется много чистого пробела. И до такой ничтожности, мелочности, гадости мог снизойти человек! мог так измениться! И похоже это на правду? Всё похоже на правду, всё может статься с человеком. Нынешний же пламенный юноша отскочил бы с ужасом, если бы показали ему его же портрет в старости. Забирайте же с собою в путь, выходя из мягких юношеских лет в суровое ожесточающее мужество, забирайте с собою все человеческие движения, не оставляйте их на дороге: не подымете потом! Грозна, страшна грядущая впереди старость, и ничего не отдает назад и обратно! Могила милосерднее ее, на могиле напишется: здесь погребен человек! но ничего не прочитаешь в хладных, бесчувственных чертах бесчеловечной старости.
"А не знаете ли вы какого-нибудь вашего приятеля", сказал Плюшкин, складывая письмо: "которому бы понадобились беглые души?"
"А у вас есть и беглые?" быстро спросил Чичиков очнувшись.
"В том-то и дело, что есть.
Зять делал выправки: говорит, будто и след простыл, но ведь он человек военный: мастер притопывать шпорой, а если бы похлопотать по судам..."
"А сколько их будет числом?"
"Да десятков до семи тоже наберется".
"Нет?"
"А, ей-богу, так!
Ведь у меня что год, то бегут.
Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать, а у меня есть и самому нечего...
А уж я бы за них что ни дай, взял бы.
Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись ведь только десяток, так вот уж у него славная деньга. Ведь ревизская душа стоит в пятистах рублях".
"Нет, этого мы приятелю и понюхать не дадим", сказал про себя Чичиков и потом объяснил, что такого приятеля никак не найдется, что одни издержки по этому делу будут стоить более; ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана, да уходить подалее; но что если он уже действительно так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать... но что это такая безделица, о которой даже не стоит и говорить".
"А сколько бы вы дали?" спросил Плюшкин и сам ожидовел; руки его задрожали, как ртуть.
"Я бы дал по двадцати пяти копеек за душу".
"А как вы покупаете, на чистые?"
"Да, сейчас деньги".
"Только, батюшка, ради нищеты-то моей, уже дали бы по сорока копеек".
"Почтеннейший!" сказал Чичиков: "не только по сорока копеек, по пятисот рублей заплатил бы! с удовольствием заплатил бы, потому что вижу -- почтенный, добрый старик терпит по причине собственного добродушия".
"А, ей-богу, так! ей-богу, правда!" сказал Плюшкин, свесив голову вниз и сокрушительно покачав ее.
"Всё от добродушия".
"Ну, видите ли, я вдруг постигнул ваш характер.