Ты всмотрись хорошенько в лицо!" говорил ему Чичиков.
"Как не узнать, ведь я вас не впервой вижу", сказал швейцар.
"Да вас-то именно одних и не велено пускать, других всех можно".
"Вот тебе на! отчего? почему?"
"Такой приказ, так уж, видно, следует", сказал швейцар и прибавил к тому слово: да; после чего стал перед ним совершенно непринужденно, не сохраняя того ласкового вида, с каким прежде торопился снимать с него шинель.
Казалось, он думал, глядя на него: "Эге! уж коли тебя бары гоняют с крыльца, так ты, видно, так себе, что ни попало, шушера какой-нибудь!"
"Непонятно!" подумал про себя Чичиков и отправился тут же к председателю палаты, но председатель палаты так смутился, увидя его, что не мог связать двух слов и наговорил ему такую дрянь, что даже им обоим сделалось совестно.
Уходя от него, как ни старался Чичиков изъяснить дорогою и добраться, что такое разумел председатель и насчет чего могли относиться слова его, ничего не мог понять.
Потом зашел к другим: к полицеймейстеру, к виц-губернатору, к почтмейстеру, но все или не приняли его, или приняли так странно, такой принужденный и непонятный вели разговор, так растерялись, и такая вышла бестолковщина изо всего, что он усумнился в здоровьи их мозга. Попробовал было еще зайти кое к кому, чтобы узнать, по крайней мере, причину, и не добрался никакой причины. Как полусонный, бродил он без цели по городу, не будучи в состоянии решить, он ли сошел с ума, чиновники ли потеряли голову, во сне ли всё это делается или наяву заварилась дурь почище сна.
Поздо уже, почти в сумерки, возвратился он к себе в гостиницу, из которой было вышел в таком хорошем расположении духа, и от скуки велел себе подать чаю.
В задумчивости и в каком-то бессмысленном рассуждении о странности положения своего стал он разливать чай, как вдруг отворилась дверь его комнаты и предстал Ноздрев никак не ожиданным образом.
"Вот говорит пословица: для друга семь верст не околица!" говорил он, снимая картуз.
"Прохожу мимо, вижу свет в окне, дай, думаю себе, зайду! верно, не спит.
А! вот хорошо, что у тебя на столе чай, выпью с удовольствием чашечку: сегодня за обедом объелся всякой дряни, чувствую, что уж начинается в желудке возня.
Прикажи-ка мне набить трубку!
Где твоя трубка?"
"Да ведь я не курю трубки", сказал сухо Чичиков.
"Пустое, будто я не знаю, что ты куряка.
Эй! как, бишь, зовут твоего человека?
Эй, Вахрамей, послушай!"
"Да не Вахрамей, а Петрушка".
"Как же? да у тебя ведь прежде был Вахрамей".
"Никакого не было у меня Вахрамея".
"Да, точно, это у Деребина Вахрамей.
Вообрази, Деребину какое счастье, тетка его поссорилась с сыном за то, что женился на крепостной; и теперь записала ему всё именье.
Я думаю себе, вот если бы эдакую тетку иметь для дальнейших!
Да что ты, брат, так отдалился от всех, нигде не бываешь?
Конечно, я знаю, что ты занят иногда учеными предметами, любишь читать (уж почему Ноздрев заключил, что герой наш занимается учеными предметами и любит почитать, этого, признаемся, мы никак не можем сказать, а Чичиков и того менее).
Ах, брат Чичиков, если бы ты только увидал... вот уж, точно, была бы пища твоему сатирическому уму (почему у Чичикова был сатирический ум, это тоже неизвестно).
Вообрази, брат, у купца Лихачева играли в горку, вот уж где смех был!
Перепендев, который был со мною:
"Вот", говорит, "если бы теперь Чичиков, уж вот бы ему точно!.. " (между тем Чичиков отроду не знал никакого Перепендева).
А ведь признайся, брат, ведь ты, право, преподло поступил тогда со мною, помнишь, как играли в шашки, ведь я выиграл... Да, брат, ты, просто, поддедюлил меня. Но ведь я, торт меня знает, никак не могу сердиться.
Намедни с председателем... Ах да! я ведь тебе должен сказать, что в городе все против тебя; они думают, что ты делаешь фальшивые бумажки, пристали ко мне, да я за тебя горой, наговорил им, что с тобой учился и отца знал; ну, и, уж нечего говорить, слил им пулю порядочную".
"Я делаю фальшивые бумажки?" вскрикнул Чичиков, приподнявшись со стула.
"Зачем ты, однако ж, так напугал их?" продолжал Ноздрев.
"Они, чорт знает, с ума сошли со страху: нарядили тебя и зря в разбойники и в шпионы...
А прокурор с испугу умер, завтра будет погребение. Ты не будешь?
Они, сказать правду, боятся нового генерал-губернатора, чтобы из-за тебя чего-нибудь не вышло; а я насчет генерал-губернатора такого мнения, что если он подымет нос и заважничает, то с дворянством решительно ничего не сделает.
Дворянство требует радушия, не правда ли? Конечно, можно запрятаться к себе в кабинет и не дать ни одного бала, да ведь этим что ж? Ведь этим ничего не выиграешь.
А ведь ты, однако ж, Чичиков, рискованное дело затеял".
"Какое рискованное дело?" спросил беспокойно Чичиков.
"Да увезти губернаторскую дочку.
Я, признаюсь, ждал этого, ей-богу ждал!
В первый раз, как только увидел вас вместе на бале, ну уж, думаю себе, Чичиков, верно, недаром...
Впрочем, напрасно ты сделал такой выбор, я ничего в ней не нахожу хорошего...
А есть одна, родственница Бикусова, сестры его дочь, так вот уж девушка! можно сказать: чудо коленкор!"
"Да что ты, что ты путаешь? Как увезти губернаторскую дочку? что ты?" говорил Чичиков, выпуча глаза.
"Ну, полно, брат: экой скрытный человек!
Я, признаюсь, к тебе с тем пришел: изволь, я готов тебе помогать.