"Позвольте мне вам заметить, что это предубеждение.
Я полагаю даже, что курить трубку гораздо здоровее, нежели нюхать табак.
В нашем полку был поручик, прекраснейший и образованнейший человек, который не выпускал изо рта трубки не только за столом, но даже, с позволения сказать, во всех прочих местах.
И вот ему теперь уже сорок с лишком лет, но благодаря бога до сих пор так здоров, как нельзя лучше".
Чичиков заметил, что это, точно, случается и что в натуре находится много вещей, неизъяснимых даже для обширного ума.
"Но позвольте прежде одну просьбу..." проговорил он голо ом, в котором отдалось какое-то странное, или почти странное, выражение, и вслед за тем, неизвестно отчего, оглянулся назад.
Манилов тоже, неизвестно отчего, оглянулся назад.
"Как давно вы изволили подавать ревизскую сказку?"
"Да уж давно; а лучше сказать -- не припомню".
"Как с того времени, много у вас умерло крестьян?"
"А не могу знать: об этом, я полагаю, нужно спросить приказчика.
Эй, человек, позови приказчика, он должен быть сегодня здесь".
Приказчик явился.
Это был человек лет под сорок, бривший бороду, ходивший в сюртуке и, повидимому, проводивший очень покойную жизнь, потому что лицо его глядело какою-то пухлою полнотою, а желтоватый цвет кожи и маленькие глаза показывали, что он знал слишком хорошо, что такое пуховики и перины.
Можно было видеть тотчас, что он совершил свое поприще, как совершают его все господские приказчики: был прежде просто грамотным мальчишкой в доме, потом женился на какой- нибудь Агашке-ключнице, барыниной фаворитке, сделался сам ключником, а там и приказчиком. А сделавшись приказчиком, поступал, разумеется, как все приказчики: водился и кумился с теми, которые на деревне были побогаче, подбавлял на тягла победнее, проснувшись в девятом часу утра, поджидал самовара и пил чай.
"Послушай, любезный! сколько у нас умерло крестьян с тех пор, как подавали ревизию?"
"Да как сколько?
Многие умирали с тех пор", сказал приказчик и при этом икнул, заслонив рот слегка рукою наподобие щитка.
"Да, признаюсь, я сам так думал", подхватил Манилов: "именно очень многие умирали!" Тут он оборотился к Чичикову и прибавил еще: "точно, очень многие".
"А как, например, числом?" спросил Чичиков.
"Да, сколько числом?" подхватил Манилов.
"Да как сказать числом?
Ведь неизвестно, сколько умирало. их никто не считал".
"Да, именно", сказал Манилов, обратясь к Чичикову: "я тоже предполагал, большая смертность; совсем неизвестно, сколько умерло".
"Ты, пожалуйста, их перечти", сказал Чичиков; "и сделай подробный реестрик всех поименно".
"Да, всех поименно", сказал Манилов.
Приказчик сказал: "слушаю!" и ушел.
"А для каких причин вам это нужно?" спросил по уходе приказчика Манилов.
Этот вопрос, казалось, затруднил гостя, в лице его показалось какое-то напряженное выражение, от которого он даже покраснел, напряжение что-то выразить, не совсем покорное словам.
И в самом деле, Манилов наконец услышал такие странные и необыкновенные вещи, каких еще никогда не слыхали человеческие уши.
"Вы спрашиваете, для каких причин? причины вот какие: я хотел бы купить крестьян..." сказал Чичиков, заикнулся и не кончил речи.
"Но позвольте спросить вас", сказал Манилов: "как желаете вы купить крестьян, с землею, или просто на вывод, то-есть без земли?"
"Нет, я не то, чтобы совершенно крестьян", сказал Чичиков: "я желаю иметь мертвых..."
"Как-с? извините... я несколько туг на ухо, мне послышалось престранное слово..."
"Я полагаю приобресть мертвых, которые, впрочем, значились бы по ревизии, как живые", сказал Чичиков.
Манилов выронил тут же чубук с трубкою на пол, и как разинул рот, так и остался с разинутым ртом в продолжение нескольких минут.
Оба приятеля, рассуждавшие о приятностях дружеской жизни, остались недвижимы, вперя друг в друга глаза, как те портреты, которые вешались в старину один против другого по обеим сторонам зеркала.
Наконец Манилов поднял трубку с чубуком и поглядел снизу ему в лицо, стараясь высмотреть, не видно ли какой усмешки на губах его, не пошутил ли он; но ничего не было видно такого; напротив, лицо даже казалось степеннее обыкновенного; потом подумал, не спятил ли гость как-нибудь невзначай с ума, и со страхом посмотрел на него пристально; но глаза гостя были совершенно ясны, не было в них дикого, беспокойного огня, какой бегает в глазах сумасшедшего человека, всё было прилично и в порядке.
Как ни придумывал Манилов, как ему быть и что ему сделать, но ничего другого не мог придумать, как только выпустить изо рта оставшийся дым очень тонкою струею.
"Итак, я бы желал знать, можете ли вы мне таковых, не живых в действительности, но живых относительно законной формы, передать, уступить, или как вам заблагорассудится лучше?"
Но Манилов так сконфузился и смешался, что только смотрел на него.
"Мне кажется, вы затрудняетесь?.. " заметил Чичиков.
"Я?.. нет, я не то", сказал Манилов: "но я не могу достичь... извините... я, конечно, не мог получить такого блестящего образования, какое, так сказать, видно во всяком вашем движении; не имею высокого искусства выражаться...
Может быть, здесь... в этом, вами сейчас выраженном изъяснении... скрыто другое... Может быть, вы изволили выразиться так для красоты слога?"
"Нет", подхватил Чичиков: "нет, я разумею предмет таков, как есть, то-есть те души, которые точно уже умерли".
Манилов совершенно растерялся. Он чувствовал, что ему нужно что-то сделать, предложить вопрос, а какой вопрос -- чорт его знает.
Кончил он наконец тем, что выпустил опять дым, но только уже не ртом, а через носовые ноздри.
"Итак, если нет препятствий, то с богом, можно бы приступить к совершению купчей крепости", сказал Чичиков.
"Как, на мертвые души купчую?"
"А, нет!" сказал Чичиков.