"Мы напишем, что они живые, так, как стои?т действительно в ревизской сказке.
Я привык ни в чем не отступать от гражданских законов, хотя за это и потерпел на службе, но уж извините: обязанность для меня дело священное, закон -- я немею пред законом".
Последние слова понравились Манилову, но в толк самого дела он все-таки никак не вник и вместо ответа принялся насасывать свой чубук так сильно, что тот начал наконец хрипеть, как фагот.
Казалось, как будто он хотел вытянуть из него мнение относительно такого неслыханного обстоятельства; но чубук хрипел и больше ничего.
"Может быть, вы имеете какие-нибудь сомнения?"
"О! помилуйте, ничуть.
Я не насчет того говорю, чтобы имел какое-нибудь, то-есть критическое предосуждение о вас. Но позвольте доложить, не будет ли это предприятие, или, чтоб еще более, так сказать, выразиться, негоция, так не будет ли эта негоция не соответствующею гражданским постановлениям и дальнейшим видам России".
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть, и не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела.
Но Чичиков сказал просто, что подобное предприятие, или негоция, никак не будет не соответствующею гражданским постановлениям и дальнейшим видам России, а чрез минуту потом прибавил, что казна получит даже выгоду, ибо получит законные пошлины.
"Так вы полагаете?.. "
"Я полагаю, что это будет хорошо".
"А если хорошо, это другое дело: я против этого ничего", сказал Манилов и совершенно успокоился.
"Теперь остается условиться в цене..."
"Как в цене?", сказал опять Манилов и остановился.
"Неужели вы полагаете, что я стану брать деньги за души, которые в некотором роде окончили свое существование?
Если уж вам пришло этакое, так сказать, фантастическое желание, то, с своей стороны, я предаю их вам безынтересно и купчую беру на себя".
Великий упрек был бы историку предлагаемых событий, если бы он упустил сказать, что удовольствие одолело гостя после таких слов, произнесенных Маниловым.
Как он ни был степенен и рассудителен, но тут чуть не произвел даже скачок по образцу козла, что, как известно, производится только в самых сильных порывах радости.
Он поворотился так сильно в креслах, что лопнула шерстяная материя, обтягивавшая подушку; сам Манилов посмотрел на него в некотором недоумении.
Побужденный признательностью, он наговорил тут же столько благодарностей, что тот смешался, весь покраснел, производил головою отрицательный жест и наконец уже выразился, что это сущее ничего, что он, точно, хотел бы доказать чем-нибудь сердечное влечение, магнетизм души, а умершие души в некотором роде совершенная дрянь.
"Очень не дрянь", сказал Чичиков, пожав ему руку. Здесь был испущен очень глубокий вздох.
Казалось, он был настроен к сердечным излияниям; не без чувства и выражения произнес он наконец следующие слова:
"Если б вы знали, какую услугу оказали сей, повидимому, дрянью человеку без племени и роду!
Да и действительно, чего не потерпел я? как барка какая-нибудь среди свирепых волн...
Каких гонений, каких преследований не испытал, какого горя не вкусил, а за что? за то, что соблюдал правду, что был чист на своей совести, что подавал руку и вдовице беспомощной и сироте горемыке!.. " Тут даже он отер платком выкатившуюся слезу.
Манилов был совершенно растроган.
Оба приятеля долго жали друг другу руку и долго смотрели молча один другому в глаза, в которых видны были навернувшиеся слезы.
Манилов никак не хотел выпустить руки нашего героя и продолжал жать ее так горячо, что тот уже не знал, как её выручить. Наконец, выдернувши ее потихоньку, он сказал, что не худо бы купчую совершить поскорее и хорошо бы, если бы он сам понаведался в город.
Потом взял шляпу и стал откланиваться.
"Как? вы уж хотите ехать?" сказал Манилов, вдруг очнувшись и почти испугавшись.
В это время вошла в кабинет Манилова.
"Лизанька", сказал Манилов с несколько жалостливым видом: "Павел Иванович оставляет нас!"
"Потому что мы надоели Павлу Ивановичу", отвечала Манилова.
"Сударыня! здесь", сказал Чичиков, "здесь, вот где", тут он положил руку на сердце: "да, здесь пребудет приятность времени, проведенного с вами!
И, поверьте, не было бы для меня большего блаженства, как жить с вами, если не в одном доме, то, по крайней мере, в самом ближайшем соседстве".
"А знаете, Павел Иванович", сказал Манилов, которому очень понравилась такая мысль: "как было бы в самом деле хорошо, если бы жить этак вместе, под одною кровлею, или под тенью какого-нибудь вяза пофилософствовать о чем-нибудь, углубиться!.. "
"О! это была бы райская жизнь!" сказал Чичиков, вздохнувши.
"Прощайте, сударыня!" продолжал он, подходя к ручке Маниловой.
"Прощайте, почтеннейший друг!
Не позабудьте просьбы!"
"О, будьте уверены!" отвечал Манилов.
"Я с вами расстаюсь не долее как на два дни".
Все вышли в столовую.
"Прощайте, миленькие малютки!" сказал Чичиков, увидевши Алкида и Фемистоклюса, которые занимались каким-то деревянным гусаром, у которого уже не было ни руки, ни носа.
"Прощайте, мои крошки.
Вы извините меня, что я не привез вам гостинца, потому что, признаюсь, не знал даже, живете ли вы на свете; но теперь, как приеду, непременно привезу.
Тебе привезу саблю; хочешь саблю?"
"Хочу", отвечал Фемистоклюс.
"А тебе барабан; не правда ли, тебе барабан?" продолжал он, наклонившись к Алкиду.
"Парапан", отвечал шопотом и потупив голову Алкид.