ГЛАВА I
С раннего детства во мне жило сознание бытия иных мест и времен.
Я чувствовал присутствие в себе иного "я". И верьте мне, мой грядущий читатель, это бывало и с вами!
Оглянитесь на свое детство -- и ощущение инобытия, о котором я говорю, вспомнится вам как опыт вашего детства.
Вы тогда еще не определились, не выкристаллизовались, вы были пластичны, вы были -- душа в движении, сознание и тождество в процессе формирования, -- да, формирования и... забывания.
Вы многое забыли, читатель; но все же, читая эти строки, вы смутно припомните туманные перспективы иных времен и мест, в которые заглядывал ваш детский глаз.
Теперь они вам кажутся грезами, снами.
Но если это были сны, привидевшиеся вам в ту пору, -- откуда, в таком случае, их вещественность?
Наши грезы уродливо складываются из вещей, знакомых нам.
Материал самых бесспорных наших снов -- это материал нашего опыта.
Ребенком, совсем крохотным ребенком, вы в грезах падали с громадных высот; вам снилось, что вы летаете по воздуху, вас пугали ползающие пауки и слизистые многоножки, вы слышали иные голоса, видели иные лица, ныне кошмарно знакомые вам, и любовались восходами и закатами солнц иных, чем известные вам ныне.
Так вот, эти детские грезы принадлежат иному миру, иной жизни, относятся к вещам, которых вы никогда не видели в нынешнем вашем мире и в нынешней вашей жизни.
Но где же?
В другой жизни?
В других мирах?
Когда вы прочтете все, что я здесь описываю, вы, может быть, получите ответ на недоуменные вопросы, которые я перед вами поставил и которые вы сами ставили себе еще до того, как читали эту книгу.
Вордсворт знал эту тайну.
Он был не ясновидящий, не пророк, а самый обыкновенный человек, как вы, как всякий другой.
То, что знал он, знаете вы, знает всякий.
Но он необычайно талантливо выразил это в своей фразе, начинающейся словами:
"Не в полной наготе, не в полноте забвенья..."
Поистине тени тюрьмы окружают нас, новорожденных, и слишком скоро мы забываем!
И все же, едва родившись, мы вспоминали иные времена и иные места.
Беспомощными младенцами, на руках старших, или ползая на четвереньках по полу, мы вновь переживали во сне свои воздушные полеты.
Да, мы познавали муки и пытку кошмарного страха перед чем-то смутным, но чудовищным.
Мы, новорожденные младенцы без опыта, рождались со страхом, с воспоминанием страха, а в о с п о м и н а н и е е с т ь о п ы т.
Что касается меня, то я, еще не начав говорить, в столь нежном возрасте, что потребность пищи и сна я мог выражать только звуками, -- уже в ту пору я знал, что я был мечтателем, скитальцем среди звезд.
Да, я, чьи уста не произносили слова "король", знал, что некогда я был сыном короля.
Мало того -- я помнил, что некогда я был рабом и сыном раба и носил железный ошейник.
Это не все.
Когда мне было три, и четыре, и пять лет, "я" не был еще "я".
Я еще только с т а н о в и л с я; я был расплавленный дух, еще не застывший и не отвердевший в форме нынешнего моего тела, нынешнего моего времени и места.
В этот период во мне бродило, шевелилось все, чем я был в десятках тысяч прежних существований, это все мутило мое расплавленное "я", стремившееся воплотиться во м н е и стать м н о ю.
Глупо это все, не правда ли?
Но вспомните, читатель, -- которого надеюсь увлечь за собою в скитания по безднам времени и пространства, -- сообразите, читатель, прошу вас, что я много думал об этих вещах, что в кровавые ночи и в холодном поту мрака, длившегося долгими годами, я был один на один со своими многоразличными "я" и мог совещаться с ними и созерцать их.
Я пережил ад всех существований, чтобы поведать вам тайны, которые вы разделите со мной, склонясь в час досуга над моей книгой.
Итак, я повторяю: в три, и в четыре, и в пять лет "я" не был еще "я"!
Я только с т а н о в и л с я, з а с т ы в а л в форме моего тела, и все могучее, неразрушимое прошлое бродило в смеси моего "я", определяя, какую форму это "я" примет.
Это не мой голос, полный страха, кричал по ночам о вещах, которых я, несомненно, не знал и не мог знать.
Также и мой детский гнев, мои привязанности, мой смех.
Иные голоса прорывались сквозь мой голос, -- голоса людей прошлых веков, голоса туманных полчищ прародителей.
Мой капризный плач смешивался с ревом зверей более древних, чем горы, и истерические вопли моего детства, когда я багровел от бешеного гнева, были настроены в лад бессмысленным, глупым крикам зверей, живших раньше Адама, иных биологических эпох.
Я раскрыл свою тайну.
Багровый гнев!
Он погубил меня в этой нынешней моей жизни.
По его милости меня через несколько быстролетных недель поведут из камеры на высокое место с шатким помостом, увенчанное очень прочной веревкой; здесь меня повесят за шею и будут дожидаться моего издыхания.
Багровый гнев всегда губил меня во всех моих жизнях; ибо багровый гнев -- мое злосчастное, катастрофическое наследие от эпохи комков живой слизи, -- эпохи, предначальной миру.
Но пора мне отрекомендоваться.
Я не идиот и не помешанный.
Вы должны это знать, иначе вы не поверите тому, что я вам расскажу.