Двадцатого февраля мы съели последний кусок.
Предпочту умолчать о деталях многого из того, что происходило в последующие восемь дней.
Я коснусь лишь инцидента, показывающего, что за люди были мои спутники.
Мы так долго голодали, что, когда провиант вышел, у нас не осталось уже запаса, из которого мы могли бы черпать выносливость, и с этой минуты мы стали сильно слабеть.
Двадцать четвертого февраля мы спокойно обсудили положение.
Мы все трое были мужественными людьми, полными жизни, и умирать нам не хотелось.
Никому из нас не хотелось жертвовать собой для двух остальных.
Но мы единогласно признали: нам нужна еда; мы должны решить это дело метанием жребия; и мы бросим жребий наутро, если не поднимется ветер.
Наутро поднялся ветер, небольшой, но устойчивый, так что оказалось возможным делать узла два северным курсом.
Такой же бриз дул в утро двадцать шестого и двадцать седьмого числа.
Мы страшно ослабели, но остались при своем решении и продолжали плыть вперед.
Но утром двадцать восьмого мы поняли, что час наш настал.
Лодка беспомощно покачивалась на совершенно затихшем море, и застывший воздух не подавал ни малейших надежд на бриз.
Я вырезал из своей куртки три куска ткани.
В кромке одного из них виднелась коричневая нитка.
Кто вытащит этот кусок, тому и погибнуть!
И я положил лоскутки в мою шапку, покрыв ее шапкой капитана Николя.
Все было готово, но мы медлили; каждый из нас долго и горячо молился про себя, ибо мы знали, что предоставляем решение Господу.
Я сознавал, что поступаю честно и достойно, но знал, что таково же поведение и моих двух товарищей, и недоумевал: как Бог разрешит столь щекотливое дело?
Капитан, как оно и следовало, тянул жребий первым.
Засунув руку в шапку, он закрыл глаза, помешкал немного, и губы его шевелились, шепча последнюю молитву.
Он вытащил пустой номер.
Это было правильно -- я не мог не сознаваться, что это было правильное решение; ибо жизнь капитана хорошо была известна мне; я знал, что это честный, прямодушный и богобоязненный человек.
Остались мы с доктором.
По корабельному этикету, он должен был тянуть следующим.
Опять мы помолились.
Молясь, я мысленно окинул взором всю свою жизнь и наскоро подвел итог моим порокам и достоинствам.
Я держал шляпу на коленях, накрыв ее шляпой капитана Николя.
Доктор засунул руку и копался в течение некоторого времени, а я любопытствовал: можно ли нащупать коричневую нитку, выделив ее из прочих нитей бахромки?
Наконец он вытащил руку.
Коричневая нитка оказалась в его куске ткани!
Я мгновенно ощутил великое смирение и благодарность Господу за оказанную им мне милость и дал обет добросовестнее, чем когда-либо, исполнять все его заповеди.
В следующую же секунду я почувствовал, что доктор и капитан связаны друг с другом более тесными узами положения и близости, чем со мною, и что они до некоторой степени разочарованы исходом метания жребия...
Наряду с этой мыслью шевелилось убеждение, что исход нисколько не повлияет на выполнение плана, на который решились эти славные люди.
Я оказался прав!
Доктор обнажил руку и лезвие ножа и приготовился вскрыть себе большую вену.
Но прежде он сказал небольшую речь.
-- Я уроженец Норфолька, в Виргинии, -- сказал он, -- где еще живы, я думаю, моя жена и трое детей.
Одной только милости прошу от вас: если Богу угодно будет избавить кого-нибудь из вас от гибельного положения и ниспослать вам счастье увидеть отчизну -- пусть он ознакомит мою несчастную семью с моей скорбной судьбой...
Затем он попросил у нас несколько минут отсрочки, чтобы уладить свои счеты с Богом.
Ни я, ни капитан Николь не в состоянии были вымолвить слова; глаза наши застилали слезы, и мы только кивнули в знак согласия.
Без сомнения, Арнольд Бентам держал себя спокойнее всех.
Я лично страшно волновался и уверен, что капитан Николь страдал не меньше моего, но что же было делать?
Вопрос был решен самим Господом.
Но когда Арнольд Бентам кончил свои последние приготовления и собрался приступить к делу, я не мог больше выдержать и вскричал:
-- Погодите!
Мы столько страдали -- неужели мы не можем потерпеть еще немного?
Сейчас только утро.
Подождем до сумерек!
И в сумерки, если ничто не изменит нашей страшной участи, делайте, Арнольд Бентам, как мы условились!