Он посмотрел на капитана Николя, и тот утвердительно кивнул головой.
Капитан не мог произнести ни слова, но его влажные синие глаза были красноречивее слов.
Я не считал и не мог считать преступлением того, что было решено жребием, того, что мы с капитаном Николем воспользовались смертью Арнольда Бентама.
Я верил, что любовь к жизни, вопиющая в нас, внедрена была в нашу грудь не кем иным, как Богом.
Такова воля Божия -- а мы, его жалкие создания, можем только повиноваться ему и творить его волю!
Но Бог милосерден.
В своем милосердии он спас нас от страшного, хотя и правого поступка...
Не прошло и четверти часа, как с запада подул ветер, слегка морозный и влажный.
Еще через пять минут наполнился парус, и Арнольд Бентам сел к рулю.
-- Берегите последний остаток ваших сил! -- промолвил он. -- Дайте мне использовать оставшиеся у меня ничтожные силы, чтобы повысить ваши шансы на спасение...
И он правил рулем под все более свежевшим бризом, в то время как мы с капитаном Николем лежали врастяжку на дне лодки, предаваясь болезненным грезам и видениям обо всем, что было нам мило в том мире, от которого мы были теперь отрезаны.
Бриз все свежел и наконец начал дергать и рвать парус.
Облака, бежавшие по небу, предвещали шторм.
К полудню Арнольд Бентам лишился чувств, но прежде чем лодка успела повернуться на порядочной волне, мы с капитаном Николем всеми четырьмя нашими ослабевшими руками ухватились за руль.
Мы решили чередоваться; капитан Николь, по должности, первым взялся за руль, затем я ему дал передышку.
После этого мы сменяли друг друга каждые пятнадцать минут.
Мы слишком ослабели и дольше не могли просидеть у руля в один прием.
Перед вечером ветер произвел опасное волнение.
Мы бы повернули лодку, если бы положение наше не было таким отчаянным, и положили ее в дрейф на морском якоре, импровизированном из мачты и паруса; огромные волны грозили залить лодку.
Время от времени Арнольд Бентам начинал просить нас поставить плавучий якорь.
Он знал, что мы работаем только в надежде, что жребий не будет приведен в исполнение.
Благородный человек!
Благородный человек был и капитан Николь, суровые глаза которого съежились в какие-то стальные точки.
И мог ли я быть менее благороден в такой благородной компании?
В этот долгий и гибельный вечер я много раз возблагодарил Бога за то, что мне дано было узнать этих двух людей!
С ними был Бог, с ними было право, -- и какова бы ни была моя участь, я был больше чем вознагражден их обществом, Подобно им, я не хотел умирать, но и не боялся смерти.
Некоторое недоверие, которое я питал к этим людям, давным-давно испарилось.
Жестока была школа, и жестоки люди -- но это были хорошие люди.
Я первый увидел.
Арнольд Бентам, согласившийся принять смерть, и капитан Николь, близкий к смерти, лежали, как трупы, на дне лодки, а я сидел у руля.
Лодку подняло на гребень вспененной волны -- и вдруг я увидел перед собой омываемый волнами скалистый островок!
Он был меньше чем в миле расстояния.
Я закричал так, что оба моих товарища поднялись на колени и, схватившись руками за борт, уставились в ту сторону, куда я смотрел.
-- Греби, Даниэль, -- пробормотал капитан Николь, -- там должна быть бухточка, там может оказаться бухточка!
Это наш единственный шанс!
И когда мы оказались вблизи подветренного берега, где не видно было никаких бухточек, он опять пробормотал:
-- Греби к берегу, Даниэль!
Там наше спасение.
Он был прав.
Я повиновался.
Он вынул часы, посмотрел на них, я спросил о времени.
Было пять часов.
Он протянул свою руку Арнольду Бентаму, который едва-едва мог ее пожать; оба посмотрели на меня, в то же время протягивая свои руки.
Я знал, что это было прощание; ибо какие шансы были у столь ослабевших людей добраться живыми через омываемые бурунами скалы к вершине торчащего утеса.
В двадцати футах от берега лодка перестала повиноваться мне.
В одно мгновение она опрокинулась, и я чуть не задохся в соленой воде.
Моих спутников я больше не видал.
По счастью, у меня в руках оказалось рулевое весло, которого я не успел выпустить, и волна в надлежащий момент и надлежащем месте выбросила меня на пологий скат единственного гладкого утеса на всем этом страшном берегу.
Меня не поранило, меня не расшибло!
И хотя голова моя кружилась от слабости, я нашел в себе силы отползти подальше от жадной волны.