Но если я был лишен общества ближних и всяких жизненных удобств, я не мог не видеть, что в моем отчаянном положении имеются и некоторые преимущества.
Я мирно владел всем островом, как мал он ни был.
По всей вероятности, никто не явится оспаривать мое право, кроме, разве, земноводных тварей океана.
И так как остров был почти неприступен, то ночью мой покой не нарушался страхами нападения людоедов или хищных зверей.
Но человек странное, непонятное существо!
Я, просивший у Бога, как милости, гнилого мяса и достаточного количества не слишком солоноватой воды, как только поел в изобилии соленого мяса и попил пресной воды, я уже начал испытывать недовольство своей судьбой!
Я начал испытывать потребность в огне, во вкусе вареного мяса.
Я ловил себя на том, что мне хочется лакомств, какие составляли мои ежедневные трапезы в Эльктоне.
Наперекор всем своим стараниям, я не переставал мечтать о вкусных вещах, которые я ел, и о тех, которые буду есть, если когда-нибудь спасусь из этой пустыни!
Я полагаю, что во мне говорил ветхий Адам -- проклятие праотца, который был первым ослушником заповедей Божиих.
Всего удивительнее в человеке его вечное недовольство, его ненасытность, отсутствие мира с собою и с Богом, вечное беспокойство и бесполезные порывы, ночи, полные тщетных грез, своевольных и неуместных желаний.
Сильно меня угнетала также тоска по табаку.
День был для меня большей мукой, ибо во сне я иногда получал то, о чем тосковал: я тысячи раз видел себя во сне владельцем бочек табаку, корабельных грузов, целых плантаций табаку!
Но я боролся с собою.
Я неустанно молил Господа ниспослать мне смиренное сердце и умерщвлял свою плоть неослабным трудом.
Не будучи в состоянии исправить душу свою, я решил усовершенствовать мой бесплодный остров.
Четыре месяца работал я над сооружением каменной стены длиною в тридцать футов и вышиною в двенадцать.
Она служила защитою хижине в период сильных штормов, когда весь остров дрожал как буревестник в порывах урагана.
И время это не было потрачено даром.
После этого я спокойно лежал в уютном прикрытии, в то время как весь воздух на высоте сотни футов над моей головой представлял собою сплошной поток воды, гонимый ветром на восток.
На третий год я начал строить каменный столб.
Вернее, это была пирамида, четырехугольная пирамида, широкая в основании и не слишком круто суживающаяся к вершине.
Я вынужден был строить именно таким образом, ибо ни дерева, ни какого-либо орудия не было на всем острове, и лесов поставить я не мог.
Только к концу пятого года моя пирамида была закончена.
Она стояла на вершине островка.
Теперь, вспоминая, что эта вершина лишь на сорок футов возвышалась над уровнем моря и что вышка моей пирамиды на сорок футов превышала высоту вершины острова, я вижу, что без помощи орудий мне удалось удвоить высоту острова.
Кто-нибудь, не подумав, скажет, что я нарушал планы Бога при сотворении мира.
Я утверждаю, что это не так, ибо разве я не входил в планы Бога, как часть их, вместе с этой кучей камней, выдвинутых из недр океана?
Руки, которыми я работал, спина, которую я гнул, пальцы, которыми я хватал и удерживал камни, -- разве они не входили в состав Божиих планов?
Я много раздумывал над этим и теперь знаю, что был тогда совершенно прав.
На шестом году я расширил основание моей пирамиды, так что через полтора года после этого высота моего монумента достигла пятидесяти футов над высотою острова.
Это была не Вавилонская башня.
Она служила двум целям: давала мне пункт наблюдения, с которого я мог обозревать океан, высматривая корабли, и усиливала вероятность того, что мой остров будет замечен небрежно блуждающим взглядом какого-нибудь моряка.
Кроме того, постройка пирамиды способствовала сохранению моего телесного и душевного здоровья.
Так как руки мои никогда не были праздны, то на этом острове сатане нечего было делать.
Он терзал меня только во сне главным образом видениями различной снеди и видом гнусного зелья, называемого табаком.
В восемнадцатый день июня месяца, на шестом году моего пребывания на острове, я увидел парус.
Но он прошел слишком далеко на подветренной стороне, чтобы моряки могли разглядеть меня.
Я не испытывал разочарования -- одно появление этого паруса доставило мне живейшее удовлетворение.
Оно убедило меня в том, в чем я до этого несколько сомневался, а именно: что эти моря иногда посещаются мореплавателями.
Между прочим, в том месте, где тюлени выходили на берег, я построил две боковые низкие стенки, суживавшиеся в ступеньки, где я с удобством мог убивать тюленей, не пугая их собратий, находившихся за стеною, и не давая возможности раненому или испугавшемуся тюленю убежать и распространить панику.
На постройку этой западни ушло семь месяцев.
С течением времени я привык к своей участи, и дьявол все реже посещал меня во сне, чтобы терзать ветхого Адама безбожными видениями табаку и вкусной снеди.
Я продолжал есть тюленину и находить ее вкусной, пить пресную дождевую воду, которую всегда имел в изобилии.
Я знаю, Бог слышал меня, ибо за все время пребывания на острове я ни разу не болел, если не считать двух случаев, вызванных обжорством, о чем я расскажу ниже.
На пятом году, еще до того, как я убедился, что корабли иногда посещают эти воды, я начал высекать на моем весле подробности наиболее замечательных событий, случившихся со мной с той поры, как я покинул мирные берега Америки.
Я старался сделать эту повесть как можно более четкой и долговечной, причем буквы брал самые маленькие.
Иногда вырезание шести или даже пяти букв отнимало у меня целый день.
И на тот случай, если судьбе так и не угодно будет дать мне желанный случай вернуться к друзьям и к моей семье в Эльктоне, я награвировал, то есть вырезал, на широком конце весла повесть о моих злоключениях, о которой уже говорил.
Это весло, оказавшееся столь полезным для меня в моем бедственном положении и теперь заключавшее в себе летопись участи моей и моих товарищей, я всячески берег.