Я уже не рисковал более убивать им тюленей.
Вместо этого я сделал себе каменную палицу, фута в три длины и соответствующего диаметра, на отделку которой у меня ушел ровно месяц.
Чтобы уберечь весло от влияний погоды (ибо я пользовался им в ветреные дни как флагштоком, укрепляя на вершине моей пирамиды; к нему я привязывал флаг, сделанный из одной из моих драгоценных рубашек), я сделал для него покрышку из хорошо обработанных тюленьих шкур.
В марте шестого года моего заключения я пережил один из сильнейших штормов, каких когда-либо был свидетелем человек.
Шторм начался около девяти часов вечера тем, что с юго-запада налетали черные облака и сильный ветер; около одиннадцати он превратился в ураган, сопровождаемый непрерывными раскатами грома и самой ослепительной молнией, какую я когда-либо видел.
Я боялся за целость моего островка!
Со всех сторон напирали огромные волны, не доставая лишь до верхушки моей пирамиды.
Здесь я чуть не погиб и не задохся от напора ветра и брызг.
Я видел, что уцелел только благодаря тому, что соорудил пирамиду и таким образом вдвойне увеличил высоту острова.
Утром я имел еще больше причин быть благодарным судьбе.
Вся запасенная мною дождевая вода стала соленой, за исключением крупного сосуда, находившегося на подветренной стороне пирамиды.
Я знал, что если буду экономить, то мне хватит воды до следующих дождей, как бы они ни запоздали.
Хижину мою почти совсем размыли волны, а от огромного запаса тюленины осталось лишь немного мясной каши.
Но я был приятно поражен, найдя на скалах выброшенную во множестве рыбу.
Я набрал и этих рыб не более и не менее как тысячу двести девятнадцать штук; я разрезал их и провялил на солнце, как это делают с трескою.
Эта благоприятная перемена диеты не замедлила дать свои результаты.
Я объелся, всю ночь мучился и едва не умер.
На седьмой год моего пребывания на острове, в том же марте, опять налетела такая же буря.
И после нее, к моему изумлению, я нашел огромного мертвого кита, совершенно свежего, выброшенного на берег волнами!
Представьте себе мой восторг, когда во внутренностях огромного животного я нашел глубоко засевший гарпун обыкновенного типа, с привязанной к нему веревкой в несколько десятков футов.
Таким образом, во мне снова ожили надежды, что я в конце концов найду случай покинуть пустынный остров.
Без сомнения, эти моря посещаются китоловами, и если только я не буду падать духом, то рано или поздно меня спасут.
Семь лет я питался тюленьим мясом -- и теперь, при виде огромного множества разнообразной и сочной пищи, я опять поддался слабости и поел ее в таком количестве, что опять чуть не умер!
И все это были лишь заболевания, вызванные непривычностью пищи для моего желудка, приучившегося переваривать только одно тюленье мясо и ничего другого.
Я наготовил на целый год китового мяса.
Под лучами солнца я растопил в расщелинах камней много жиру, в который, добавляя соль, макал полоски мяса во время еды.
Из драгоценных обрывков моих рубашек я мог даже ссучить фитиль; имея стальной гарпун и камень, я сумел бы высечь огонь для ночи.
Но в этом не было нужды, и я скоро отказался от этой мысли.
Мне не нужен был свет с наступлением темноты, ибо я привык спать с солнечного захода до восхода и зимою, и летом.
Здесь я, Дэррель Стэндинг, должен прервать свое повествование и отметить один свой вывод.
Так как личность человека непрерывно растет и представляет собою сумму всех прежних существований, взятых в одно, то каким образом смотритель Этертон мог сломить мой дух в своем застенке?
Я -- жизнь, которая не исчезает, я -- то строение, которое воздвигалось веками прошлого -- и какого прошлого!
Что значили для меня десять дней и ночей в смирительной куртке? Для меня, некогда бывшего Даниэлем Фоссом и в течение восьми лет учившегося терпению в каменной школе далекого Южного океана?
В конце восьмого года пребывания на острове, в сентябре, когда я только что разработал честолюбивые планы поднять свою пирамиду до шестидесяти футов над вершиною острова, я в одно утро проснулся и увидел корабль со спущенными парусами и в таком расстоянии, что с него мог быть услышан мой крик.
Чтобы меня заметили, я подбрасывал весло вверх, прыгал со скалы на скалу, -- словом, всячески проявлял жизнь и деятельность, пока не убедился, что офицеры, стоявшие на шканцах, смотрят на меня в подзорные трубки.
Они ответили мне тем, что указали на крайний западный конец острова, куда я и поспешил, увидев лодку и в ней человек шесть экипажа.
Как я впоследствии узнал, корабль привлекла моя пирамида, и он несколько изменил свой курс, чтобы ближе рассмотреть столь странную постройку, имевшую большую высоту, чем одинокий остров, на котором она стояла.
Но прилив был слишком силен, чтобы лодка могла пристать к моему негостеприимному берегу.
После нескольких безуспешных попыток матросы сигнализировали мне, что должны вернуться на корабль.
Представьте себе мое отчаяние при невозможности покинуть пустынный остров!
Я схватил свое весло (которое давно уже решил пожертвовать Филадельфийскому музею, если когда-нибудь вырвусь из пустыни) и вместе с этим веслом очертя голову бросился в пену прибоя.
И так мне везло, так еще много оставалось во мне силы и гибкости, что я добрался до лодки!
Не могу не рассказать здесь любопытного случая.
Корабль к этому времени так далеко отнесло, что нам пришлось целый час плыть до него.
В течение этого часа я предался наклонностям, убитым во мне многими годами, и попросил у второго штурмана, сидевшего на руле, кусочек жевательного табаку.
Он сделал это, протянув мне также свою трубку, наполненную первостатейным виргинским листовым табаком.
Не прошло и десяти минут, как я отчаянно заболел!
И причина не возбуждала сомнений: организм мой совершенно отвык от табаку, и я теперь страдал от отравления табаком, какое случается с каждым мальчиком во время первых попыток курения.
Опять я получил основание быть благодарным Господу -- и с того дня по день моей смерти я не употреблял и даже не желал этого гнусного зелья.
Я, Дэррель Стэндинг, должен теперь закончить повествование об изумительных деталях жизни, которую я вторично пережил, лежа без сознания в смирительной куртке тюрьмы Сан-Квэнтина.