-- Да ведь это смеху подобно! -- простучал мне Эд Моррель концом своей подошвы.
-- Плевать мне на них! -- выстукивал Джек.
Что касается меня, то я также выстукал свое горькое презрение и смех. Вспомнив о тюрьмах Древнего Вавилона, я усмехнулся про себя космической улыбкой и отдался охватившей меня волне "малой смерти", делавшей меня наследником всех богов и полным господином времени.
Да, дорогой брат мой из внешнего мира, в то время как благоприятный для смотрителя отчет печатался на станке, а высокопоставленные сенаторы жрали и пили, мы, три живых мертвеца, заживо погребенные в наших одиночках, исходили потом, мучаясь в смирительных рубашках...
После обеда, разгоряченный вином, смотритель Этертон самолично явился посмотреть, что с нами.
Меня он, по обыкновению, застал в летаргии.
Тут впервые встревожился сам доктор Джексон.
Мне вернули сознание нашатырным спиртом, пощекотавшим мне ноздри.
Я усмехнулся в физиономии, склонившиеся надо мною.
-- Притворяется! -- прохрипел смотритель; и по тому, как горело его лицо и как он еле ворочал языком, я понял, что он пьян.
Я облизал губы, требуя воды, потому что мне хотелось говорить.
-- Вы осел! -- проговорил я наконец с холодной отчетливостью. -- Вы осел, трус, гнусность, собака настолько низкая, что жаль тратить плевка в вашу физиономию!
Джек Оппенгеймер чересчур благороден с вами!
Что касается меня, то я без стыда передаю вам единственную причину, по которой я не плюю вам в рожу: я не хочу унизить себя или мой плевок!
-- Мое терпение наконец истощилось! -- проговорил он. -- Я убью тебя, Стэндинг!
-- Вы пьяны, -- возразил я, -- и я бы вам посоветовал, если вам уж нужно сказать эту фразу, не брать в свидетели такого множества тюремных собак.
Они еще выдадут вас когда-нибудь, и вы лишитесь места!
Но он был всецело под властью вина.
-- Наденьте на него другую куртку! -- скомандовал он. -- Ты погиб, Стэндинг, но ты умрешь не в куртке.
Мы тебя вынесем хоронить из больницы!..
На этот раз поверх одной куртки на меня набросили другую, которую стянули спереди.
-- Боже, боже, смотритель, какая холодная погода! -- издевался я. -- Какой страшный мороз!
Я поистине благодарен вам за вторую куртку!
Мне будет почти хорошо.
-- Туже! -- приказывал он Элю Гетчинсу, который шнуровал меня. -- Топчи ногами эту вонючку!
Ломай ему ребра!
Должен признаться, что Гетчинс добросовестно постарался.
-- Ты будешь клеветать на меня? -- бесновался смотритель, и лицо его еще более покраснело от вина и гнева. -- Смотри же, чего ты добился!
Дни твои сочтены наконец, Стэндинг!
Это конец, ты слышишь?
Это твоя гибель!
-- Сделайте милость, смотритель, -- прошептал я (я был почти без сознания от страшных тисков), -- заключите меня в третью рубашку. -- Стены камеры так и качались вокруг меня, но я изо всех сил старался сохранить сознание, которое выдавливали из меня куртками. -- Наденьте еще одну куртку...смотритель...так...будет...э, э, мне теплее!..
Шепот мой замер, и я погрузился в "малую смерть".
После этого пребывания в смирительной куртке я стал совсем другим человеком.
Я уже не мог как следует питаться, чем бы меня ни кормили.
Я так сильно страдал от внутренних повреждений, что не позволял выслушивать себя.
Даже сейчас, когда я пишу эти строки, у меня отчаянно болят ребра и живот.
Но моя бедная, измученная машина продолжает служить.
Она дала мне возможность дожить до этих дней и даст возможность прожить еще немного до того дня, когда меня выведут в рубашке без ворота и повесят за шею на хорошо растянутой веревке.
Но заключение во вторую куртку было последней каплей, переполнившей чашу.
Оно сломило смотрителя Этертона.
Он сдался и признал, что меня нельзя убить.
Как я сказал ему однажды:
-- Единственный способ избавиться от меня, смотритель, -- это прокрасться сюда ночью с топориком!
Джек Оппенгеймер тоже позабавился над смотрителем:
-- Знаешь, смотритель, тебе, должно быть, страшно просыпаться каждое утро и видеть себя на своей подушке!
А Эд Моррель сказал смотрителю:
-- Должно быть, твоя мать чертовски любила детей, если вырастила тебя!
Когда куртку развязали, я почувствовал какую-то обиду.
Мне недоставало моего мира грез.