Но это длилось недолго.
Я убедился, что могу прекращать в себе жизнь напряжением воли, дополняя ее механическим стягиванием груди и живота при помощи одеяла.
Этим способом я приводил себя в физиологическое и психологическое состояние, подобное тому, какое вызывала смирительная рубашка.
Таким образом я в любой момент и, не испытывая прежних мук, мог отправиться в скитание по безднам времени.
Эд Моррель верил всем моим приключениям, но Джек Оппенгеймер остался скептиком до конца.
На третий год пребывания в одиночке я нанес визит Оппенгеймеру.
Мне удалось сделать это только единственный раз, да и в тот раз без всякой подготовки, вполне неожиданно.
После того как я потерял сознание, я увидел себя в его камере.
Я знал, что мое тело лежит в смирительной рубашке в моей собственной камере.
И хотя я раньше никогда его не видел, я понял, что этот человек -- Джек Оппенгеймер.
Стояла жаркая погода, и он лежал раздетый поверх своего одеяла.
Меня поразил трупный вид его лица и скелетоподобного тела.
Это была даже не оболочка человека.
Это был просто остов человека, кости человека, еще связанные между собой, лишенные всякого мяса и покрытые кожей, походившей на пергамент.
Только вернувшись в свою камеру и придя в сознание, я припомнил все это и понял: как существует Джек Оппенгеймер, как существует Эд Моррель, так существую и я.
Меня охватила дрожь при мысли, какой огромный дух обитает в этих хрупких погибающих наших телах -- телах трех неисправимых арестантов!
Тело -- дешевая, пустая вещь.
Трава есть плоть, и плоть становится травою; но дух остается и выживает.
Все эти поклонники плоти выводят меня из терпения!
Порция одиночки в Сан-Квэнтине быстро обратила бы их к правильной оценке и к поклонению духу.
Вернемся, однако, в камеру Оппенгеймера.
У него было тело человека давно умершего, сморщившееся, словно от зноя пустыни.
Покрывавшая его кожа имела цвет высохшей грязи.
Острые желто-серые глаза казались единственной живой частью его организма.
Они ни минуты не оставались в покое.
Он лежал на спине, а глаза его, как дротики, метались то туда, то сюда, следя за полетом нескольких мух, игравших в полутьме над ним.
Над его правым локтем я заметил рубец, а другой рубец на правой лодыжке.
Спустя некоторое время он зевнул, перевернулся на бок и стал осматривать отвратительную язву над ляжкой; он начал чистить ее и оправлять грубыми приемами, к каким прибегают жильцы одиночек.
В этой язве я признал ссадины, причиняемые смирительной рубашкой.
На мне в тот момент, когда я это пишу, имеются сотни таких же.
Затем Оппенгеймер перевернулся на спину, бодро захватил один из передних верхних зубов -- это был главный зуб -- между большим и указательным пальцами и начал расшатывать его.
Опять он зевнул, вытянул руку, перевернулся и постучал к Эду Моррелю.
Разумеется, я понимал. что он выстукивает.
-- Я думал, ты не спишь! -- выстукивал Оппенгеймер. -- А что с профессором?
Я еле расслышал глухие постукивания Морреля, который докладывал, что меня зашнуровали в куртку с час тому назад и что я, по обыкновению, уже глух ко всяким стукам.
-- Он славный парень, -- продолжал выстукивать Оппенгеймер. -- Я всегда был подозрительно настроен к образованным людям -- но он не испорчен своим образованием.
Он молодец!
Он храбрый парень, и ты в тысячу лет не заставишь его сфискалить или проболтаться!
Эд Моррель согласился со всем этим и прибавил кое-что от себя.
И здесь, прежде чем продолжать, я должен сказать, что много лет и много жизней я прожил, и в этих многочисленных жизнях я знавал минуты гордости; но самым гордым моментом в моей жизни был момент, когда эти два мои товарища по одиночке похвалили меня!
У Эда Морреля и Джека Оппенгеймера были великие души, и не было для меня большей чести, как то, что они приняли меня в свою компанию!
Цари посвящали меня в рыцари, императоры возводили в дворянство, и сам я, как царь, знал великие моменты.
Но ничто мне не кажется столь блестящим, как это посвящение, произведенное двумя пожизненными арестантами в одиночке, которых мир считал находящимися на самом дне человеческой сточной ямы!..
Впоследствии, оправляясь после этого лежания в смирительной рубашке, я привел свое посещение камеры Джека в доказательство того, что дух покидал мое тело.
Но Джек оставался непоколебимым.
-- Это угадывание, в котором есть нечто большее, чем угадывание! -- был его ответ, когда я описал ему все его действия в ту пору, когда дух мой навещал его камеру. -- Это ты себе представляешь!
Ты сам провел почти три года в одиночке, профессор, и легко можешь себе представить, что делает человек, чтобы убить время!
В том, что ты описываешь, нет ничего такого, чего я и Эд не проделывали бы тысячи раз, начиная с лежания без одежды в зной и до наблюдения мух, ухода за ранами и постукивания!
Моррель поддерживал меня, но все было напрасно.
-- Не обижайся, профессор, -- выстукивал Джек, -- я не говорю, что ты врешь.