Я говорю только, что ты грезил и представлял себе все это.
Я знаю, ты веришь тому, что говоришь, и думаешь, что все случилось на самом деле. Но меня это ни в чем не убеждает!
Ты это воображаешь, но не знаешь, что воображаешь. Это нечто такое, что ты знаешь все время, но не сознаешь этого, пока не придешь в свое сонное обморочное состояние.
-- Замолчи, Джек! -- выстучал я в ответ. -- Ты знаешь, что я никогда не видел тебя в глаза.
Ведь это так?
-- Я должен верить твоему слову, профессор.
Может быть, ты видел меня и не знал, что это я.
-- Дело в том, -- продолжал я, -- что я, если бы и видел тебя в одежде, не мог бы рассказать тебе о рубце над правым локтем и о рубце на правой лодыжке!
-- О, вздор! -- отвечал он. -- Все это ты найдешь в моих тюремных приметах, равно как и мой портрет -- в Коридоре Мошенников.
Тысячи полицейских начальников и сыщиков знают это все!
-- Я никогда не слыхал! -- уверял я.
-- Ты не помнишь, что слыхал об этом, -- поправил он меня. -- Но все же ты знаешь.
Хотя бы ты даже забыл это -- бессознательно это сохранилось в твоем мозгу; оно где-то спрятано для справок, только ты забыл -- где.
Чтобы вспомнить, тебе надо одурманиться.
Случалось ли тебе когда-нибудь забывать имя человека, известное тебе так же хорошо, как имя родного брата?
Мне случалось!
Был, например, маленький присяжный, осудивший меня в Окленде в ту пору, когда я получил свои пятьдесят лет.
В один прекрасный день я убедился, что забыл его имя!
Представь себе, я целые недели лежал и ломал себе над этим голову!
Но то, что я не мог выудить его из памяти, еще не значит, что его в ней не было!
Оно просто было положено не на место, только и всего.
И вот тебе доказательство: в один прекрасный день, когда я даже не думал о нем, оно вдруг выскочило из мозга на кончик языка!
"Стэси!" -- громко выкрикнул я.
Джозеф Стэси, вот это имя!"
Понял меня?
Ты рассказываешь мне о рубцах, известных тысячам людей.
Я не знаю, как ты о них узнал, и думаю -- ты сам этого не знаешь.
Но все равно!
Тем, что ты мне расскажешь то, что мне известно, ты меня не убедишь.
Тебе нужно рассказать гораздо больше, чтобы я проглотил остальные твои выдумки!
Гамильтонов закон бережливости при взвешивании доказательств!
Этот воспитавшийся в трущобах каторжник до того был развит духовно, что самостоятельно разработал закон Гамильтона и правильно применил его!
И все же -- и это всего замечательнее -- Джек Оппенгеймер обладал интеллектуальной честностью.
В тот вечер, когда я подремывал, он подал мне обычный сигнал.
-- Вот что, профессор: ты сказал мне, что видел, как я дергал свой расшатавшийся зуб.
Вот где ты поставил меня в тупик!
Это единственное, чего я не могу себе представить, как ты узнал.
Зуб расшатался всего три дня назад, и я не сказал об этом ни одной живой душе!..
ГЛАВА XXI
Паскаль как-то сказал:
"Рассматривая поступательный ход человеческой эволюции, философский ум должен смотреть на человечество как на единого человека, а не как на конгломерат индивидуумов".
Вот я сижу в Коридоре Убийц в Фольсоме и под сонное жужжание мух переворачиваю в уме эту мысль Паскаля, -- как она верна!
Совершенно так, как человеческий зародыш в десять лунных месяцев с изумительной быстротой в мириадах форм и подобий повторяет всю историю органической жизни от растения до человека; как мальчик в краткие годы своего отрочества повторяет историю первобытного человека своими играми и жестокими действиями, от необдуманного причинения боли мелким тварям вплоть до племенного сознания, выражающегося стремлением собираться в шайки, -- так и я, Дэррель Стэндинг, повторил и пережил все, чем был первобытный человек, и все, что он делал, и так же, как вы и прочее человечество, дожил до цивилизации двадцатого века.
Поистине каждый из нас, жителей этой планеты, носит в себе нетленную историю жизни от самых ее зачатков.
Эта история записана в наших тканях и в наших костях, в наших функциях и в наших органах, в наших мозговых клетках и в нашей душе, во всяческого рода физиологических и психологических атавизмах и импульсах.
Некогда, читатель, мы были с вами подобны рыбам, выплывали из моря на сушу и переживали великие приключения, в толще которых мы находимся еще и теперь.
Следы моря еще держатся на нас, как и следы змея той далекой эпохи, когда змей еще не был змеем, а человек человеком, когда празмей и прачеловек были одним и тем же.
Было время, когда мы летали по воздуху, и было время, когда мы жили на деревьях и боялись потемок.
Следы всего этого, точно выгравированные, остались во мне и в вас и будут переходить в наше семя после нас до скончания веков на земле.
То, что Паскаль понял своим взором провидца, я пережил.