Что мне было делать?
Я не мог указать им динамит, которого не существовало.
Я и сказал им это; а они назвали меня лжецом.
Они объявили меня неисправимым, опасным человеком, нравственным дегенератом и "злейшим преступником нашего времени".
Они наговорили еще много других приятных вещей и заперли меня в одиночную камеру.
Меня поместили в камеру No 1.
В No 5 лежал Эд Моррель, в No 12 -- Джек Оппенгеймер.
Здесь он жил уже десятый год, а Эд Моррель жил в своей камере всего первый год.
Он отбывал п я т и д ес я т и л е т н и й срок заключения!
Джек Оппенгеймер был вечник, как и я.
Казалось, нам троим предстояло долго томиться здесь.
И вот прошло только шесть лет -- и никого из нас нет в одиночке.
Джека Оппенгеймера вздернули на веревку, Эда Морреля сделали главным надзирателем в Сан-Квэнтине, а затем он получил помилование.
А я в Фольсоме дожидаюсь дня, назначенного судьею Морганом, -- дня, который будет моим последним днем.
Глупцы!
Разве они могут удушить мое бессмертие своим неуклюжим изобретением -- веревкой и виселицей?
Не один раз, а бесчисленное множество раз буду я ходить по этой прекрасной земле!
Я буду ходить во плоти, буду принцем и крестьянином, ученым и шутом, буду сидеть на высоком месте и стонать под колесами.
ГЛАВА V
Первые дни мне было жутко в одиночке, и часы тянулись нестерпимо долго.
Время отмечалось правильною сменою сторожей и чередованием дня и ночи.
День давал очень мало света, но все же это было лучше, чем непроглядная тьма ночи.
В одиночке день был как светлая слизь, просачивающаяся из светлого внешнего мира.
Света было слишком мало, чтобы читать.
Вдобавок и читать было нечего.
Можно было только лежать и думать, думать без конца.
Я был пожизненно заключенный, и ясно было, что если я не сотворю чуда, не создам из ничего тридцати пяти фунтов динамита, весь остаток моей жизни протечет в этом безмолвном мраке.
Постелью мне служил тонкий, прогнивший соломенный тюфяк, брошенный на пол камеры.
Покровом служило тонкое и грязное одеяло.
Я всегда спал очень мало, всегда мозг мой много работал.
Но в одиночке устаешь от дум, и единственное спасение от них -- сон.
Теперь я культивировал сон, я сделал из него науку.
Я научился спать по десять часов, потом по двенадцать и, наконец, по четырнадцать и пятнадцать часов в сутки; но дальше этого дело не пошло, и я поневоле вынужден был лежать без сна и думать, думать...
Для деятельного ума это значит постепенно лишаться рассудка.
Я изыскивал способы механически убивать часы бодрствования.
Я возводил в квадрат и в куб длинные ряды цифр, сосредоточивал на этом все свое внимание и волю, я выводил самые изумительные геометрические прогрессии.
Я даже отважился на квадратуру круга... И даже поверил в то, что эта невозможность может быть осуществлена.
Наконец, убедившись, что я схожу с ума, я оставил квадратуру круга, хотя, уверяю вас, это для меня была большая жертва: умственные упражнения, связанные с квадратурой круга, отлично помогали мне убивать время.
Путем одного воображения, закрыв глаза, я создавал шахматную доску и разыгрывал длинные партии сам с собой.
Но когда я усовершенствовался в этой искусственной игре памяти, упражнения начали утомлять меня.
Это были только упражнения, так как между сторонами в игре, которую ведет один и тот же игрок, не может быть настоящего состязания.
Я многократно и тщательно пытался расколоть свое "я" на две отдельные личности и противопоставить одну другой, но оставался единственным игроком, и не было ни одной хитрости и стратагемы на одной стороне, которую другая сторона тотчас же не раскрывала бы.
Время давило меня, время длилось бесконечно долго.
Я затеял игру с мухами, которые попадали ко мне в камеру, подобно просачивающемуся в нее из внешнего мира тусклому серому свету, и убедился, что они одарены чувством игры.
Так, например, лежа на полу камеры, я проводил произвольную воображаемую линию на стене, в расстоянии трех футов от пола.
Когда мухи сидели на стене выше этой линии, я их оставлял в покое.
Как только они спускались по стене ниже ее, я старался поймать их.
Я всячески старался при этом не помять муху, и по прошествии некоторого времени они знали так же хорошо, как и я, где проходит воображаемая линия.
Когда им хотелось поиграть, они спускались ниже этой линии, и часто одна какая-нибудь муха целый час занималась этой игрой.
Утомившись, она садилась отдыхать в безопасном районе.