Иногда мне кажется, что история человека -- это история любви к женщине.
Все воспоминания моего прошлого, которые я теперь записываю, суть воспоминания о моей любви к женщине.
Всегда, в десятках тысяч моих жизней и образов, я любил ее, я люблю ее и сейчас.
Сны мои полны женщиной; мои фантазии наяву, с чего бы ни начинались, всегда приводят меня к женщине.
Нет спасения от нее -- от вечной, сверкающей, великолепной фигуры женщины!
Не заблуждайтесь!
Я не пылкий неоперившийся юнец.
Я пожилой человек с разбитым здоровьем и разрушенным телом и скоро умру.
Я ученый и философ.
Я, как и все поколения философов до меня, знаю цену женщине, ее слабости, ее подлости, ее бесчестности, ее гнусности, ее прикованности к земле и ее глазам, никогда не видящим звезд.
Но -- и этот вечный неопровержимый факт остается -- ноги ее прекрасны, ее руки и грудь -- рай, очарование ее сильнее всего, что когда-либо ослепляло мужчин; и как полюс притягивает магнитную стрелку, так и женщина -- хочешь не хочешь -- притягивает к себе мужчину.
Женщина заставила меня смеяться над смертью, расстоянием, презирать усталость и сон; из любви к женщине я убивал мужчин, многих мужчин, или купал нашу свадьбу в их горячей крови, или смывал ею пятно благоволения женщины к другому.
Я шел на бесчестие, изменял своим товарищам и звездам ради женщины -- ради себя, вернее, так я желал ее.
Я лежал в колосьях ячменя, томясь желанием, только для того, чтобы видеть, как она пройдет мимо, и утолить свое зрение ее чудесной раскачивающейся походкой, видом ее развевающихся волос, черных как ночь, или темных, или льняных, или отливающих золотом в лучах солнца.
Ибо женщина прекрасна для мужчины!
Она сладость для его уст, она аромат для его ноздрей.
Она огонь в его крови; голос ее выше всякой музыки для его ушей; она может потрясти его душу, непоколебимо стоящую в присутствии титанов света и тьмы.
Смотря на звезды, блуждая по далеким воображаемым небесам, человек охотно отводит женщине место на небесах в виде Валькирии или Гурии, ибо он не представляет себе небес без нее.
И меч на поле битвы поет не так сладко, как женщина поет мужчине одним своим смехом в лунном сиянии, или любовными всхлипываниями в сумраке ночи, или покачивающейся походкой под солнцем, когда он, с закружившейся от желания головой, лежит в траве и смотрит на нее.
Я умирал от любви.
Я умирал за любовь, как вы увидите.
Скоро меня, Дэрреля Стэндинга, выведут вон и умертвят.
И эта смерть будет смертью за любовь.
О, не зря я был возбужден, когда убивал профессора Гаскелля в лаборатории Калифорнийского университета.
Он был мужчиной, и я был мужчиной.
И была между нами прекрасная женщина.
Вы понимаете?
Была женщина, а я был мужчиной и любовником, я унаследовал всю ту любовь, которая существовала в мрачных лесных чащах, полных дикого воя, когда любовь еще не была любовью, а человек -- человеком.
О, я знаю, в этом нет ничего нового.
Часто, очень часто в своем длительном прошлом отдавал я жизнь, и честь, и власть за любовь.
Мужчина отличен от женщины.
Она льнет к непосредственному и знает только насущные потребности.
Мы знаем честь, которая выше ее чести, и гордость, которая выше самых фантастических грез ее гордости.
Глаза наши видят далеко, видят звезды; глаза женщины не видят ничего дальше твердой земли под ее ногами, груди любовника на ее груди и здорового младенца на ее руке.
И все же -- такова уж алхимия веков -- женщина волшебно действует на наши грезы. Женщина, как верно говорят любовники, дороже всего мира.
И это правильно, иначе мужчина не был бы мужчиной, бойцом и завоевателем, прокладывающим свой кровавый путь по трупам более слабых существ, -- ибо не будь мужчина любовником, царственным любовником, он никогда не мог бы сделаться царственным бойцом.
Лучше всего мы деремся, и лучше всего умираем, и лучше всего живем за то, что мы любим.
Этот единый мужчина воплощен во мне.
Я вижу мои многочисленные "я", составившие меня.
И вечно я вижу женщину, многих женщин, создавших меня и погубивших меня, любивших меня и любимых мною.
Помню -- о, это было давно, когда человеческий род был еще очень юн! -- я изготовил силки и вырыл яму с остроконечным колом посредине, чтобы поймать кинжалозубого тигра с длинными клыками и длинной шерстью.
Он был главной опасностью для нас; он ночью подкрадывался к нашим кострам, подкапывал берег, где мы в соленой отмели находили съедобные ракушки.
И когда рев и вой кинжалозубого заставил нас проснуться над угасающим костром, и я вылез посмотреть, удалась ли моя затея с ямой и колом, то женщина, обхватив меня ногами, обвив руками, дралась со мною и удерживала, не давая мне выйти во тьму, как мне того хотелось.
Она была только для теплоты полуприкрыта шкурой животных, убитых мною; она была черна и грязна от дыма костров; она не мылась со времени весенних дождей, с изгрызанными, изломанными ногтями; на руках ее были мозоли, как на ногах зверя, и руки эти похожи были на когтистые лапы; но глаза ее были сини, как летнее небо, как глубокое море, и что-то было в ее глазах, и в руках, обвивавших меня, и в сердце, бившемся рядом с моим, -- было нечто, удержавшее меня... несмотря на то, что с вечера до самой зари кинжалозубый ревел от боли и ярости, и мои товарищи шушукались и хихикали со своими женщинами, посмеивались над тем, что я не верю в свое предприятие и изобретательность и не смею ночью выйти к яме и колу, которые изготовил для того, чтобы поймать кинжалозубого.
Но моя женщина, моя дикая подруга, удерживала меня, и глаза ее влекли меня, руки ее сковывали меня, -- и обвивавшие меня ноги и бьющееся сердце отвлекли меня от моей грезы, от мужского подвига, от цели, заманчивее всех других целей -- от того, чтобы взять и убить зверя на колу в яме.
Некогда я был Ушу, стрелок из лука.
Я хорошо это помню.
Я отбился от своего народа в огромном лесу, вышел на равнину и был взят в плен незнакомым народом, родственным моему: кожа у них тоже была белая, волосы желтые и речь не слишком отличалась от нашей.
Была там Игарь; я привлек ее своими песнями в сумерках, ибо ей суждено было сделаться матерью нового рода. Она была широкоплеча и полногруда, и ее не мог не увлечь мускулистый, с широкой грудью мужчина, распевавший о своей доблести, об убийстве врагов и добывании мяса и обещавший ей таким образом еду и защиту на то время, когда она будет вынашивать потомство, которому суждено охотиться за мясом и жить после нее.
Эти люди не знали мудрых уловок моего племени; они добывали свое мясо силками и ямами, убивая зверей палицами и камнями, им были неведомы свойства быстролетной стрелы, зазубренной на одном конце, чтобы ее можно было натягивать на крепко скрученную из оленьей жилы тетиву.