Покуда я пел, иноземные мужчины посмеивались.
И только она, Игарь, поверила мне.
Я взял ее одну на охоту к водопою, куда приходили олени.
Мой лук задрожал и запел в засаде -- и олень пал, мгновенно сраженный, и сладко было горячее мясо для нас, и я овладел ею здесь, у водопоя.
И из-за Игари я остался с чужим народом.
Я научил их делать луки из красного пахучего дерева, похожего на кедр.
Я научил их держать оба глаза открытыми и прицеливаться левым, делать тупые стрелы для мелкой дичи и остроконечные стрелы из костей для рыбы в прозрачной воде и насаживать острые куски обсидиана на стрелы для охоты на оленей и дикую лошадь, на лося и на старого кинжалозубого тигра.
Они смеялись над обтачиванием камней, пока я насквозь не прострелил лося и обточенный камень не вышел наружу, а оперенное древко стрелы не застряло во внутренностях животного. Все племя тогда хвалило меня!
Я был Ушу-стрелок, а Игарь была моей женой и подругой.
Мы смеялись под солнцем по утрам, когда наши мальчик и девочка, желтые как медовые пчелы, валялись и катались по желтому полю горчицы, а ночью она лежала в моих объятиях, любила меня и уговаривала меня использовать искусство обрабатывать дерево и делать наконечники для стрел из камней, чтобы я мог сидеть в лагере и предоставить другим мужчинам приносить мне мясо с опасной охоты; и я послушался ее, пополнел, у меня сделалась одышка, и в длинные ночи, ворочаясь в бессоннице, я горевал над тем, что мужчины чужого племени приносили мне мясо за мою мудрость, но смеялись над моей толщиной и нежеланием охотиться.
И в старости, когда наши сыновья превратились в мужей, а дочери стали матерями, когда с юга, как волны морские, на нас нахлынули смуглые люди с плоскими лбами, с хохлатыми головами, и мы бежали перед ними на горные склоны, Игарь, подобно моим подругам до и после нее, обвившись вокруг меня всем телом, старалась удержать меня подальше от битвы.
И я оторвался от нее, несмотря на свою одышку и тучность, несмотря на то, что она плакала, будто я разлюбил ее; я пошел и дрался ночью и на рассвете, и под пение тетив и свист оперенных, с острыми наконечниками, стрел мы показали им, этим хохлатоголовым, искусство боя, показали им, что такое уменье и воля сражаться!
И когда я умирал в конце этой битвы, то вокруг меня зазвучали смертные песни, и песни эти пели о том, что я был Ушу-стрелок из лука, а Игарь, моя подруга, обвившись вокруг меня всем телом, хотела меня удержать от участия в битве.
Однажды -- одно небо знает, когда это было -- очень, очень давно, когда человек был юн, -- мы жили у великих озер, где холмы обступили широкую, лениво текущую реку и где наши женщины добывали ягоды и съедобные корешки; здесь были целые стада оленей, диких лошадей, антилоп и лосей, и мы, мужчины, убивали их стрелами и ловили, загоняя в ямы или ущелья.
А мы ловили рыбу сетями, сплетенными женщиной из коры молодых деревьев.
Я был мужчина, горячий и любопытный, как антилопы, которых мы заманивали, размахивая пучками травы из нашей засады в высокой траве.
Дикий рис рос на болоте, поднимаясь из воды у края канав.
Каждое утро нас будили своим щебетаньем дрозды, летавшие со своих гнезд на болото.
А вечером воздух наполнялся их шумом, когда они летели обратно в свои гнезда.
Это было время созревания риса.
Были там утки, и утки и дрозды отъедались до тучности спелым рисом, наполовину вышелушенным солнцем.
Всегда беспокойный, всегда пытливый, я хотел знать, что лежит за холмами, за болотами и в тине на дне реки, я наблюдал диких уток и дроздов и размышлял, пока мои мысли не сложились в видение.
Вот что я увидел, вот мысль моя.
Мясо хорошо есть.
В конце концов, если проследить назад или, вернее, до начала всего, мясо происходит от травы.
Мясо уток и дроздов -- от семени болотного риса.
Убить утку стрелой едва ли оправдывало труд по выслеживанию ее и долгие часы лежания в засаде.
Дрозды были слишком малы, чтобы убивать их стрелами, это было занятие разве что для мальчишки, который учится стрелять и готовится к охоте на крупную дичь.
Между тем в период созревания риса дрозды и утки жирели и становились сочными.
Жир их был от риса.
Почему же мне и близким моим не жиреть от риса таким же образом?
Все это я думал, сидя в лагере, угрюмый, безмолвный, покуда дети шумели вокруг меня, а Аарунга, моя жена и подруга, тщетно бранила меня, посылая на охоту -- принести мясо для нашей многочисленной семьи.
Аарунга была женщина, которую я украл у горного племени.
Мы с нею целый год учились понимать друг друга после того, как я полонил ее.
В тот день, когда я прыгнул на нее с нависшего древесного сука, она медленно шла по тропинке.
Всем своим телом я навалился ей на плечи, широко расставив пальцы, чтобы схватить ее.
Она завизжала, как кошка.
Она дралась, кусалась, ногти ее рук подобны были когтям дикой кошки, и она терзала меня ими.
Но я удержал ее, и овладел ею, и два дня подряд бил ее, и заставил уйти со мною из ущелий горных людей на широкие равнины, где река протекала через рисовые болота и утки и дрозды отъедались до тучности.
Когда рис созрел, я посадил Аарунгу на носу выдолбленного огнем древесного ствола, этого грубого прообраза лодки.
Я дал ей лопатку.
На корме же я разостлал выдолбленную ею оленью шкуру.
Двумя толстыми палками я сгибал стебли над оленьей шкурой и выколачивал зерна, иначе их бы поели дрозды.
И когда и выработал нужный прием, я дал две толстые палки Аарунге, а сам сидел на корме, гребя и направляя ее работу.
В прошлом мы случайно ели сырой рис, и он нам не нравился.
Теперь же мы поджаривали его над огнем, так что зерна раздувались и лопались до белизны, и все племя бегало отведывать его.
После этого нас стали называть Едоками Риса и Сынами Риса.
И много спустя после этого, когда Сыны Реки прогнали нас с болот на горы, мы взяли с собой рис и посадили его.
Мы научились отбирать на семя самые крупные зерна, так что рис, который мы после того ели, был и крупнее, и мучнистее при поджаривании и варке.
Но вернемся к Аарунге.