Еще раньше он был нашим богом кузнецов, и мы его называли Ильмаринен.
Мы родили его в нашем воображении, дав ему в отцы бородатого солнечного бога и в воспитатели -- звезды Большой Медведицы.
Ибо бог Вулкан, или Виланд, или Ильмаринен, родился под сосною от волоска волка и назывался отцом Медведя задолго до того, как его стали обожествлять германцы и греки.
В те дни мы себя называли Сынами Медведя и Сынами Волка, и медведь и волк были у нас священными животными.
Это было задолго до нашего переселения на юг, во время которого мы соединились с Сынами Древесной Рощи и передали им наши легенды и сказания.
Да, а кто был Кашияна, он же Пуруровас, как не наш храбрый кузнец, которого мы брали с собой в наших скитаниях и переименовывали и обожествляли, когда жили на юге и на востоке, когда были Сынами Полюса и Сынами Огневого Ручья и Огневой Бездны?
Но рассказывать это -- слишком долгая история, хотя мне хотелось бы рассказать о трехлистном зелье жизни, при помощи которого Сигмунд возвратил к жизни Синфиоти, ибо это было то же самое, что индийское растение Сома... или о святой чаше Грааля, короля Артура, или... -- но довольно! Довольно!
Спокойно обсуждая все это, я прихожу к выводу, что величайшей вещью в жизни, во всех жизнях, моей и всех людей, была женщина, и есть женщина, и будет женщина, доколе звезды движутся в небе и небеса изменяются в вечном течении.
Превыше наших трудов и усилий, превыше игры воображения и изобретательности, битв, созерцания звезд и Тайны -- превыше всего этого была женщина.
Даже когда она фальшиво пела мне песни, и влекла мои ноги к неподвижной земле, и отводила мои глаза, созерцающие звезды, к земле, заставляя глядеть на нее, -- она, хранительница жизни, мать земная, дарила мне лучшие мои дни и ночи и всю полноту лет.
Даже Тайну я представлял себе в ее образе, и, вычерчивая карту звезд, ее фигуру я поместил на небе.
Все мои труды и изобретения приводили к ней: все мои мечты и грезы видели ее в конце.
Для нее добыл я огонь.
Для нее, не сознавая этого, я вбивал кол в яму, чтобы ловить зверей, укрощал коней, убивал мамонта и гнал свои стада северных оленей к югу, отступая перед надвигавшимися ледниками.
Для нее я жал дикий рис и сеял ячмень, пшеницу и рожь.
За нее и за потомство, которое она должна была родить по своему образу, я умирал на вершинах деревьев и выдерживал долгие осады в пещерах и на глинобитных стенах.
Для нее я поместил на небе двенадцать знаков Зодиака.
Ей я поклонялся, склонившись перед десятью камнями из нефрита и обожествляя их как фазы подвижничества, как десять лунных месяцев пред тайной рождения.
Всегда женщину тянуло к земле, как куропатку, выхаживающую птенцов; всегда моя бродячая натура сбивала меня на блестящие пути, и всегда мои звездные тропинки возвращали меня к ней, к вечной фигуре женщины, единственной женщины, объятия которой так мне были нужны, что в них я забывал о звездах.
Ради нее я совершал одиссеи, всходил на горы, пересекал пустыни; ради нее я был первым на охоте и первым в сражении; и ради нее и для нее я пел песни о подвигах, совершенных мною.
Все экстазы жизни и все восторги принадлежали мне, и ради нее.
И вот в конце могу сказать, что я не знал более сладкого и глубокого безумия, чем какое испытывал, утопая и забываясь в ароматных волнах ее волос.
Еще одно слово.
Я вижу перед собой Дороти в те дни, когда еще читал лекции по агрономии крестьянамстудентам.
Ей было одиннадцать лет.
Отец ее был деканом колледжа.
Это была женщина-ребенок, и она понимала, что любит меня.
А я улыбался про себя, ибо сердце мое было нетронуто и тянулось в другом направлении.
Но как нежна была эта улыбка! В глазах ребенка я видел все ту же вечную женщину, женщину всех времен и всех образов.
В ее глазах я видел глаза моей подруги льдов и древесных вершин, и пещеры, и стоянки у костра.
В ее глазах я видел глаза Игарь, когда сам был стрелком Ушу, Глаза Аарунги, когда я был жнецом риса. Глаза Сельпы, когда я мечтал оседлать жеребца, и глаза Нугилы, павшей на острие моего меча.
Было в ее глазах то, что делало их глазами Леи-Леи, которую я помню со смехом на устах, глаза княжны Ом, сорок лет делившей со мной нищенство и скитания по большим дорогам, глаза Филиппы, за которую я был убит на лужайке в старинной Франции. Глаза моей матери, когда я был мальчиком Джессом на Горных Лугах, в кругу наших больших сорока повозок...
Это была женщина-ребенок, но она была дочерью всех женщин, как и мать ее, жившая до нее; и она была матерью всех грядущих женщин, которые будут жить после нее.
Она была Сар, богиня злаков.
Она была Иштар, покорившая смерть.
Она была Царицей Савской и Клеопатрой, Эсфирью и Иродиадой.
Она была Марией Богоматерью и Марией Магдалиной, и Марией, сестрой Марфы, и самой Марфой.
Она была Брунгильдой и Женевьевой, Изольдой и Джульеттой, Элоизой и Николеттой.
Она была Евой, Лилит и Астартой.
Ей было всего одиннадцать лет, но в ней были все женщины прошлого и будущего.
И вот сижу я в своей камере, мухи жужжат в сонное летнее предвечерье, и я знаю, что сроку мне осталось немного.
Скоро, скоро наденут на меня рубаху без ворота...
Но умолкни, сердце!
Дух бессмертен.
После тьмы я опять оживу, и опять будут женщины!
Грядущее приготовило для меня милых женщин в тех жизнях, которые мне еще предстоит прожить.
И хотя звезды текут и небеса лгут, но вечной остается женщина -- блестящая, вечная, единственная женщина, -- как и я, под всеми масками и злоключениями своими, остаюсь единственным мужчиной, ее другом и супругом.
ГЛАВА XXII
У меня мало времени.
Вся рукопись, все написанное мною до сих пор благополучно вынесено контрабандой из тюрьмы.