Одиночка сделалась для меня невыносимой.
Мне нужно было сделать что-нибудь.
И вот я вспомнил время, когда я был Адамом Стрэнгом и терпеливо вынашивал месть в течение сорока лет.
Что сделал он, могу сделать и я, если мне только удастся когда-нибудь наложить руку на горло Сесиля Винвуда.
От меня никто не станет требовать, чтобы я рассказал, как в мои руки попали четыре иголки; это были тонкие иголки для шитья по батисту.
Как я ни был худ, мне все же пришлось перепилить четыре железных прута, каждый в двух местах, чтобы проделать отверстие, сквозь которое я мог бы протиснуться.
Я это все сделал.
Я израсходовал по иголке на каждый прут.
Это значит -- два разреза на прут; и каждый разрез отнял месяц времени.
Таким образом, мне понадобилось восемь месяцев, чтобы выбраться вон.
К несчастью, на последнем пруте я сломал последнюю иголку -- и мне пришлось ждать целых три месяца, пока я мог раздобыть другую.
Но я добыл ее и вышел из камеры.
Я страшно жалею, что не поймал Сесиля Винвуда!
Я все хорошо рассчитал, кроме одной мелочи.
Всего скорее можно было найти Винвуда в столовой в обеденный час.
И вот я дождался, пока Пестролицего Джонса, сонливого сторожа, послали на смену в полуденный час.
К этому времени я был единственным обитателем одиночки, так как Пестролицый Джонс скоро захрапел.
Я раздвинул прутья, вылез, прокрался мимо него по коридору, отворил дверь и вышел... в другую часть тюрьмы!
И тут я не принял в соображение одного -- себя самого.
Я пять лет просидел в одиночной камере.
Я чудовищно ослабел.
Я весил всего восемьдесят семь фунтов; я наполовину ослеп.
Я мгновенно заболел агорафобией -- боязнью пространства.
Меня испугало открытое место.
Пять лет сидения в тесных стенах сделали меня совершенно непригодным для спуска по страшной крутизне лестницы, непригодным для просторов тюремного двора.
Спуск по этой лестнице я считаю самым героическим подвигом, когда-либо совершенным мною.
Во дворе было пусто.
Яркое солнце заливало его ослепительным светом.
Трижды я пытался перейти его.
Но у меня кружилась голова, и я отступал обратно к стене, под ее защиту.
Наконец, собрав все свое мужество, я попытался двинуться вперед.
Но мои бедные полуслепые глаза, глаза летучей мыши, испугались моей собственной тени на каменных плитах.
Я попробовал обойти мою собственную тень, споткнулся, упал на нее и, как утопающий, рвущийся к берегу, пополз на руках и коленях обратно к стене.
Прислонившись к стене, я заплакал.
Я плакал в первый раз за много лет.
Я помню, что в тот момент я успел ощутить теплоту слез на моих щеках, их соленый вкус на моих губах.
На меня напал озноб, и некоторое время я трясся мелкой дрожью.
Странствие по пустыне двора было совершенно невозможным подвигом для человека в моем положении, и все же, трясясь от озноба, прижимаясь к стене, ощупывая ее руками, я начал обходить двор.
И тут, надо полагать, меня и увидел сторож Серстон.
Я увидел его образ, искаженный моим помутившимся взором, -- образ огромного упитанного чудовища, бросившегося на меня с невероятной быстротой из отдаленного угла.
Возможно, что в тот момент он находился от меня в расстоянии двадцати футов.
Весу в нем было сто семьдесят фунтов.
Нетрудно представить себе, какого рода борьба между нами происходила, но как-то вышло, что в этой борьбе я ударил его кулаком по носу, и из этого органа потекла кровь.
Как бы там ни было, я -- вечник, а в Калифорнии наказание вечнику за драку только одно -- смерть; меня присудили к смерти присяжные, которые не могли игнорировать утверждений сторожа Серстона и прочих тюремных собак, а судья, который не мог игнорировать закона, очень ясно изложенного в уголовном кодексе, приговорил меня к повешению.
Меня изрядно исколотил Серстон, и весь обратный путь по этой ужасной лестнице меня пинали, колотили и награждали затрещинами старосты и сторожа, сбивавшие друг друга с ног в усердии помочь Серстону.
Если у него пошла из носу кровь, то, скорей всего, от того, что кто-нибудь из его же товарищей ушиб его в свалке.
Я ничего не имел бы против того, чтобы в этом была моя вина; но ужасно быть повешенным за такой пустяк!
Я только что беседовал с человеком, несущим при мне дежурство.
Меньше года назад Джек Оппенгеймер занимал эту самую камеру на пути к виселице, по которому завтра пойду и я.
И этот человек был один из сторожей Джека.