Говорят, он всю ночь прошагал за стенами тюрьмы.
Так как он бывший каторжник, то они хитростью лишили его возможности увидеть меня и попрощаться.
Дикари?
Не знаю, может быть, просто дети.
Бьюсь об заклад, что почти все они будут бояться оставаться одни в темноте ночью, после того как затянут мне шею.
Вот записка Эда Морреля:
"Рука моя в твоей, старый товарищ.
Я знаю, что ты умрешь молодцом..."
Только что ушли репортеры.
В следующий и в последний раз я увижу их с эшафота, перед тем как палач закроет мне лицо черным колпаком.
Вид у них будет болезненный.
Странные ребята!
У некоторых такой вид, словно они выпили.
Двое или трое готовы, кажется, упасть в обморок от того, что им предстоит увидеть.
По-видимому, легче быть повешенным, чем смотреть на это...
Мои последние строки.
Чуть ли я не задерживаю процессию.
Моя камера битком набита чиновными и сановными лицами.
Все они нервничают.
Им хочется, чтобы э т о уже кончилось.
Без сомнения, у некоторых из них есть приглашения на обед.
Я положительно оскорбляю их тем, что пишу эти немногие строки.
Поп опять предложил мне пробыть со мною до конца.
Бедняга -- зачем я стану отказывать ему в этом утешении?
Я согласился, и он, видимо, повеселел!
Какой пустяк может сделать человека довольным!
Я бы остался сердечно посмеяться минут пять, если бы они не торопились.
Кончаю!
Я могу только повторить сказанное.
Смерти нет!
Жизнь -- это дух, а дух не может умереть!
Только плоть умирает и исчезает, вечно проникаясь химическим бродилом, формирующим ее, вечно пластичная, вечно кристаллизующаяся, -- и это только для того, чтобы расплавиться и вновь кристаллизоваться в иных, новых формах, столь же эфемерных и вновь расплавляющихся.
Только дух остается и продолжает развиваться в процессе последовательных и бесконечных воплощений, стремясь к свету.
Кем я буду, когда я буду жить снова?
Хотелось бы мне знать это...
Очень хотелось бы...