Справедливость же была его страстью.
Убийство, совершенное им в тюрьме, вызвано было исключительно его утрированным чувством справедливости.
У него был недюжинный ум.
Жизнь, проведенная в тюрьме, и десятилетняя одиночка не помрачили его рассудка.
У Морреля, столь же превосходного товарища, также был блестящий ум.
Я, которому предстоит умереть, имею право сказать без риска получить упрек в нескромности, что тремя лучшими умами Сан-Квэнтина из всех его обитателей, начиная от смотрителя, были три каторжника, гнившие в одиночках.
Теперь, на закате дней моих, обозревая все, что дала мне жизнь, я прихожу к заключению, что сильные умы никогда не бывают послушными.
Глупые люди, трусливые люди, не наделенные страстным духом справедливости и бесстрашия в борьбе, -- такие люди дают примерных узников.
Благодарю всех богов, что ни Джек Оппенгеймер, ни Моррель, ни я не были примерными узниками.
ГЛАВА V1
Дети определяют память как нечто такое, ч е м люди забывают, -- и в этом определении, мне думается, немало правды.
Быть умственно здоровым -- значит быть способным забывать.
Вечно же помнить -- значит быть помешанным, одержимым.
И в одиночке, где воспоминания осаждали меня беспрестанно, я старался решить главным образом одну задачу -- задачу забвения.
Когда я играл с мухами, или с самим собой в шахматы, или перестукивался с товарищами, я отчасти забывался.
Но мне хотелось забыться вполне.
Во мне жили детские воспоминания иных времен и иных мест -- "разметанные облака славы", по выражению Вордсворта.
Если у ребенка имелись такие воспоминания, то почему же они безвозвратно исчезли, когда он вырос и возмужал?
Могла ли эта часть детской души совершенно стереться?
Или же эти воспоминания об иных местах и днях все еще существуют, дремлют, замурованные в мозговых клетках, наподобие того, как я замурован в камере Сан-Квэнтина.
Бывали случаи, когда люди, осужденные на вечное заключение в одиночке, выходили на свободу и вновь видели солнце.
Почему же в таком случае не могли бы воскреснуть и детские воспоминания об ином мире?
Но как?
Мне думается -- путем достижения полного забвения настоящего.
Но все же -- каким образом?
Этим должен был заняться гипноз.
Если посредством гипноза удастся усыпить сознательный дух и пробудить дух подсознательный, то дело будет сделано -- все двери темницы мозга будут разбиты, и узники выйдут на солнечный свет.
Так я рассуждал, а с каким результатом -- вы скоро узнаете.
Но прежде я хочу рассказать вам о воспоминаниях иного мира, которые я переживал еще мальчиком.
И я "сиял в облаках славы", влекшихся из глубины вечности.
Как всякого мальчика, меня преследовали образы существований, которые я переживал в иные времена.
Все это происходило во мне в процессе моего становления, прежде чем расплавленная масса того, чем я некогда был, затвердела в форме личности, которую люди в течение последних лет называют Дэррель Стэндинг.
Я расскажу вам один такой случай.
Это было в Миннесоте, на старой ферме.
Я тогда еще не достиг полных шести лет.
В нашем доме остановился переночевать миссионер, вернувшийся в Соединенные Штаты из Китая и присланный Миссионерским Бюро собирать взносы у фермеров, Дело происходило в кухне, тотчас после ужина, когда мать помогала мне раздеться на ночь, а миссионер показывал нам фотографии видов Святой Земли.
Я давным-давно забыл бы то, что собираюсь вам рассказать, если бы в моем детстве отец не рассказывал так часто этой истории своим изумленным слушателям.
При виде одной из фотографий я вскрикнул и впился в нее взглядом -- сперва с интересом, а потом с разочарованием.
Она вдруг показалась мне ужасно знакомой, -- ну, словно я на фотографии увидел бы вдруг отцовскую ригу!
Потом она мне показалась совсем незнакомою.
Но когда я стал опять разглядывать ее, неотвязное чувство знакомости вновь появилось в моем сознании.
-- Это башня Давида, -- говорил миссионер моей матери.
-- Нет! -- воскликнул я тоном глубокого убеждения.
-- Ты хочешь сказать, что она не так называется? -- спросил миссионер,
Я кивнул головой.
-- Как же она называется, мальчик?
-- Она называется... -- начал я и затем смущенно добавил: -- Я забыл!
-- У нее теперь другой вид, -- продолжал я после недолгого молчания. -- Прежде дома строились иначе.
Тогда миссионер протянул мне и матери другую фотографию, которую разыскал в пачке.
-- Здесь я был шесть месяцев назад, миссис Стэндинг, -- и он ткнул пальцем. -- Вот это Яффские ворота, куда я входил. Они ведут прямо к башне Давида, -- на картинке, куда показывает мой палец.