Почти все авторитеты согласны в этом пункте.
Эль-Куллах, как ее называли...
Но тут я опять вмешался, указал на кучи мусора и осыпавшегося камня в левом углу фотографии.
-- Вот где-то здесь, -- говорил я. -- Евреи называли ее тем самым именем, которое вы произнесли.
Но мы называли ее иначе; мы называли ее... я забыл как.
-- Вы только послушайте малыша! -- засмеялся отец. -- Можно подумать, что он был там.
Я кивнул головой, ибо в ту минуту з н а л, что бывал там, хотя теперь все мне представляется совершенно иначе.
Отец захохотал еще громче, миссионер же решил, что я потешаюсь над ним.
Он подал мне другую фотографию.
Это был угрюмый, пустынный ландшафт без деревьев и всякой растительности -- какой-то мелкий овраг с пологими стенами из щебня.
Приблизительно в середине его виднелась куча жалких лачуг с плоскими крышами.
-- Ну-ка, мальчик, что это такое? -- иронически спросил миссионер.
И вдруг я вспомнил название.
-- Самария! -- в ту же секунду проговорил я.
Отец мой в восхищении захлопал в ладоши, мать была озадачена моим поведением; миссионеру же, по-видимому, было досадно.
-- Мальчик прав! -- объявил он. -- Это деревушка в Самарии.
Я был в ней, почему и купил фотографию.
Без сомнения, мальчик уже видел такие фотографии раньше!
Но отец и мать единодушно отрицали это.
-- Но на картинке совсем не так! -- говорил я, мысленно восстанавливая в памяти ландшафт.
Общий характер ландшафта и линия отдаленных холмов остались без изменения.
Перемены же, которые я нашел, я называл вслух и указывал пальцем.
-- Дом стоял вот тут, правее, а здесь было больше деревьев, много травы, много коз.
Я как сейчас вижу их перед собой, и двух мальчиков, которые пасут их.
А здесь, направо, кучка людей идет за одним человеком.
А здесь... -- я указал на то место, где находилась моя деревня, -- здесь толпа бродяг.
На них нет ничего, кроме рубища.
Они больные.
Их лица, и руки, и ноги -- все в болячках.
-- Он слышал эту историю в церкви или еще гденибудь -- помните, исцеление прокаженных в Евангелии от Луки? -- проговорил миссионер с довольной улыбкой. -- Сколько же там было больных бродяг, мальчик?
Уже в пять лет я умел считать до ста.
Теперь я напряженно пересчитал людей и объявил:
-- Десять.
Все они машут руками и кричат другим людям.
-- Но почему же они не приближаются к ним? -- был вопрос.
Я покачал головой:
-- Они стоят на местах и воют, как будто случилась беда.
-- Продолжай, -- ободрял меня миссионер. -- Что ты еще видишь?
Что делает другой человек, который, как говоришь ты, шел впереди другой толпы?
-- Они все остановились, и он что-то говорит больным; и даже мальчишки с козами остановились посмотреть; все на них внимательно смотрят.
-- А еще что?
-- Это все.
Больные люди направляются к домам.
Они уже не воют, и у них не больной вид.
А я все сижу на своей лошади и смотрю...
Тут трое моих слушателей залились смехом.
-- И я взрослый человек! -- сердито воскликнул я.
И подо мною большое седло.
-- Десятерых прокаженных исцелил Христос перед тем, как прошел Иерихон на пути в Иерусалим, -- пояснил миссионер моим родителям. -- Мальчик видел снимки знаменитых картин в волшебном фонаре...
Но ни отец, ни мать не могли припомнить, чтобы я когда-нибудь видел волшебный фонарь.