Он отбывал пятьдесят лет за грабеж на улицах Аламеды.
В тот момент, когда он со мной заговорил, он отбыл лет двенадцать своего срока, а это было семь лет назад.
Он был один из сорока вечников, которых выдал Сесиль Винвуд.
За это он был лишен своей "досрочной выслуги".
Теперь он пожилой человек и все еще сидит в Сан-Квэнтине.
Если он доживет до момента, когда его выпустят, он к тому времени будет стариком.
Я выжил свои двадцать четыре часа и стал совершенно другим человеком.
О, не физически, хотя на другое утро, когда меня развязали, я был наполовину парализован и в таком состоянии изнеможения, что только пинками сторожам удалось заставить меня встать на ноги.
Но я изменился духовно, морально.
Грубая физическая пытка нанесла страшный удар, унизила, оскорбила мою душу и мое чувство справедливости.
Из этой первой "пеленки" я вышел с озлоблением и ненавистью, которые только росли в последующие годы.
Боже, что эти люди сделали со мной!
Двадцать четыре часа в смирительной куртке!
В то утро, когда меня пинками подняли на ноги, я не думал, что наступит время, когда двадцать четыре часа пребывания в куртке поистине будут пустяком. Что и после ста часов, проведенных в куртке, меня будут заставать улыбающимся, и что после д в у х с о т с о р о к а часов в куртке та же улыбка будет играть на моих губах!
Да, двести сорок часов, дорогой нарядный гражданин, закутанный в свое благополучие, как в вату! Знаете ли вы, что это значит?
Это значит -- десять дней и десять ночей в смирительной куртке.
Разумеется, таких вещей не делают в христианском мире через тысячу девятьсот лет после Рождества Христова.
Я не прошу вас верить мне.
Я сам этому не верю!
Я только з н а ю, что со мной это было сделано в Сан-Квэнтине и что я научился смеяться над палачами и заставил их послать меня на виселицу за то, что я раскровянил нос сторожу.
Я пишу эти строки в тысяча девятьсот тринадцатом году после Рождества Христова, и в этот день, в тысяча девятьсот тринадцатом году после Рождества Христова, люди лежат в смирительных куртках в карцерах СанКвэнтина.
Сколько я ни буду жить, сколько жизней мне ни суждено в грядущем, никогда мне не забыть моего расставания с разбойником из Филадельфии в то утро.
До этой минуты он провел семьдесят два часа в куртке.
Что, братец, ты еще жив и брыкаешься? -- окликнул он меня, когда меня потащили из моего карцера в коридор.
-- Замолчи! -- зарычал на него капрал.
-- Об этом забудь, -- был ответ.
-- Я еще доберусь до тебя, Красный, -- пригрозил капрал.
-- Ты так думаешь? -- спросил Красный ласковым тоном, в котором послышались нотки ярости. -- Ты, старый бродяга, ничего от меня не добьешься.
Ты не мог бы раздобыть себе даже куска хлеба, а не то что должности, которую ты занимаешь, если бы не беда твоего ближнего.
Но мы все хорошо знаем, как воняет то место, от которого пошла беда твоих ближних!
Это было великолепно -- присутствие духа в человеке, доходящее до крайнего бесстрашия, несмотря на все страдания и пытки, соединенные с этой зверской системой.
-- Прощай, братец, -- обратился он ко мне. -- Веди себя хорошо и люби смотрителей.
Скажи им, что ты меня видел, но что я не сдрейфил!
Капрал побагровел от гнева, и мне за шутку Красного досталось несколько пинков и тумаков.
ГЛАВА VIII
В одиночной камере No 1 смотритель Этертон и капитан Джэми продолжали пытать меня.
Смотритель Этертон говорил мне:
-- Стэндинг, ты признаешься насчет этого динамита, или я уморю тебя в смирительной куртке.
Куда более строптивые малые признавались прежде, чем я разделывался с ними окончательно.
Вот тебе на выбор -- динамит или "пеленки".
-- Пусть будут "пеленки", -- отвечал я. -- Я ничего не знаю ни о каком динамите.
Это до такой степени взбесило смотрителя, что он ощутил потребность в немедленных действиях.
-- Ложись, -- скомандовал он.
Я повиновался, ибо отлично знал, что было бы безумием сопротивляться трем или четырем здоровым мужчинам.
Меня крепко скрутили и оставили на сто часов.
Три раза в сутки мне давали глоток воды.
Есть мне не хотелось, да мне и не предлагали еды.
К концу ста часов тюремный врач Джексон несколько раз выслушивал и выстукивал меня.
Но я так привык к смирительной рубашке за время моей "неисправимости", что одна порция "пеленок" не могла уже причинить мне серьезного вреда!
Разумеется, "пеленки" ослабляли меня, выгоняли из меня жизнь; но я научился кое-каким мускульным фокусам, которые позволяли "уворовать" немножко пространства, когда меня связывали.