Сны были замечательны.
Разумеется, они все носили очень живой и реальный характер, как почти все сны.
Но замечательна была их связность и непрерывность.
Часто я читал доклады в собраниях ученых на отвлеченные темы, читал тщательно разработанные статьи о моих исследованиях или о выводах из исследований и экспериментов других ученых.
Просыпаясь, я еще слышал свой голос, а глаза мои отчетливо видели напечатанные на белой бумаге фразы и абзацы, которые я неоднократно перечитывал и которым дивился, пока видение не исчезало.
Между прочим, должен отметить свое наблюдение, что во время своих речей во сне я пользовался исключительно дедуктивным методом рассуждения.
Затем мне снились огромные земледельческие районы, тянувшиеся на север и юг на много сотен миль в одном из умеренных поясов, по климату, флоре и фауне сильно походившем на Калифорнию.
Не раз и не два, но тысячи раз я странствовал во сне по этим областям.
Я хочу подчеркнуть, что это всегда были одни и те же места.
В этих снах ни разу не менялись их существенные черты.
Я помню, что всегда совершал восьмичасовую поездку на тележке, запряженной горными конями, с лугов, поросших альфой, где паслись коровы джерсейской породы, к деревне, разбросанной у большого пересохшего ручья, где я садился в маленький поезд узкоколейки.
Каждая межа, каждая возвышенность, попадавшаяся мне во время восьмичасовой поездки в горной тележке, каждое дерево, каждая горка, каждый кряж и горный склон были всегда одни и те же.
В этой связной картине моих бредовых снов детали менялись в зависимости от времени года и труда людей.
Так, на горном пастбище за моими лугами альфы я разводил стада ангорских коз.
Здесь с каждым новым посещением во сне я замечал перемены -- и эти перемены соответствовали времени, протекшему между этими посещениями.
О, эти заросшие кустарником склоны!
Я их вижу теперь так же живо, как в тот день, когда я впервые гнал сюда коз.
И как хорошо я помню последующие перемены -- как постепенно образовывались тропинки, по мере того как козы буквально выедали себе дорогу в густых чащах; как исчезал молодой мелкий кустарник, как во всех направлениях в старых, высоких кустарниках образовывались просеки благодаря тому, что козы объедали деревья до самого верху, становясь на задние ноги.
Да, непрерывность этих снов составляла их главную прелесть...
Помню день, когда люди с топорами посрубали все высокие кусты, чтобы дать козам доступ к листьям, почкам и коре.
Помню зимний день, когда обнаженный скелет этих кустов был собран в кучу и сожжен.
Помню день, когда я погнал моих коз на другой, поросший непроницаемым кустарником, горный склон, а следом за нами шел крупный скот по колено в сочной траве, выросшей на том месте, где раньше рос один лишь кустарник.
Помню день, когда я гнал скот, а мои пахари ходили взад и вперед по горному склону, взрывая жирную плодородную почву и бросая в нее семена.
Сколько раз в своих снах я выходил из маленького вагона узкоколейки, брел к деревушке, разбросанной у большого пересохшего ручья, садился в тележку, запряженную горными конями, и час за часом ехал мимо старых знакомых отметин, по моим лугам альфы, все выше, на горные пастбища, попеременно засеянные маисом, ячменем и клевером, уже поспевшими для жатвы. Я наблюдал за работниками, убиравшими хлеб, а дальше паслись мои козы, забираясь все выше и выше и превращая поросший кустарником склон в расчищенные и возделанные поля.
Но это были сны -- только сны! Воображаемые приключения подсознательного ума.
Совершенно непохожи на них были, как вы увидите, другие мои приключения, когда я заживо прошел врата смерти и вновь пережил жизнь, бывшую моим уделом когда-то далеко в прошлом.
В долгие часы бодрствования в смирительной куртке я не раз думал о Сесиле Винвуде, поэте-доносчике, который легкомысленно навлек на меня все эти муки, а сам в этот момент находился на свободе, на вольном свете.
Нет, я не ненавидел его.
Это слишком слабое слово.
Нет слов в человеческом языке, которые могли бы выразить мои чувства!
Могу только сказать, что я познал грызущую тоску о мщении -- эта тоска невероятно мучительная и не поддается никакому описанию.
Не стану рассказывать вам о том, как я целыми часами строил планы пыток для Винвуда, о сатанинских приемах пытки, какие я изобретал для него.
Приведу только один пример.
Я облюбовал старинную пытку, заключавшуюся в том, что железную чашку с крысой прижимают к телу человека.
Крыса только одним путем может выйти на волю -- с к в о з ь человека.
Повторю, я был в л ю б л е н в эту идею -- пока не сообразил, что это была бы слишком скорая смерть, после чего стал подолгу и любовно останавливаться мыслью на мавританской пытке... но нет, я ведь обещал не распространиться об этом предмете.
Довольно будет сказать, что безумно-мучительные часы моего бодрствования в значительной мере были посвящены мечтам о мщении Сесилю Винвуду.
ГЛАВА IХ
За долгие тягостные часы моего бодрствования я узнал одну очень ценную вещь, именно -- познакомился с властью души над телом.
Я научился страдать пассивно, -- чему, вероятно, научились и все люди, проходившие послеуниверситетский курс смирительной рубашки.
О, не так легко, как вы думаете, поддерживать мозг в таком ясном спокойствии, чтобы он совершенно забывал о неустанной, отчаянной жалобе пытаемых нервов!
И эта власть духа над плотью, приобретенная мною, дала мне возможность без труда проделать над собой опыт, которым Эд Моррель поделился со мной.
-- Ты, надо полагать, в "пеленках"? -- простучал мне как-то ночью Эд Моррель.
Меня только что развязали после сточасовой порции, и на этот раз я ослабел больше, чем когда бы то ни было прежде.
Я был так слаб, что, хотя все мое тело представляло сплошную массу ссадин и кровоподтеков, я едва сознавал, что у меня есть тело.
-- Похоже на "пеленки", -- простучал я в ответ. -- Они меня доконают, если будут продолжать в этом роде.
-- Не поддавайся, -- советовал он. -- Есть способ!
Я научился этому в карцере, когда мы с Масси получили полную порцию.
Я выдержал, а Масси скапутился.
Не научись я этому фокусу, я окочурился бы вместе с ним.