-- Я не верю этому, -- свирепо огрызнулся смотритель, -- но мы все же попробуем. Ложись, Стэндинг! -- Я повиновался и лег ничком на разостланный брезент.
Смотритель с минуту, казалось, колебался. -- Перевернись! -- скомандовал он.
Я несколько раз пытался это сделать, но слишком ослабел и мог только беспомощно ерзать по полу.
-- Притворяется, -- объяснил Джексон.
-- Ну, он забудет притворяться, когда я с ним разделаюсь по-свойски, -- заметил смотритель. -- Помогите ему: я не могу тратить на него много времени!
Меня положили на спину, и я увидел прямо над собой лицо смотрителя Этертона.
-- Стэндинг, -- медленно заговорил он. -- Я устал, мне надоело твое упрямство, терпение мое истощилось.
Доктор Джексон говорит, что ты в состоянии провести десяток суток в куртке.
Взвесь свои силы.
Теперь я даю тебе последний шанс.
Признайся насчет динамита.
В ту же минуту, как он будет в моих руках, я выпущу тебя отсюда.
Ты сможешь принять ванну, побриться, одеться в чистое платье.
Я дам тебе бездельничать шесть месяцев на больничном пайке, а затем сделаю тебя хранителем библиотеки.
Ты не можешь требовать от меня большего!
Кроме того, ты ведь ни на кого не доносишь.
Ты -- единственный человек в Сан-Квэнтине, знающий, где находится динамит.
Ты никому не повредишь, уступив мне, и тебе будет хорошо с той минуты, как ты признаешься.
Если же ты откажешься...
Он помолчал, многозначительно пожав плечами.
-- Что ж, если ты откажешься, так лучше тебе сейчас начинать свои десять дней!
Перспектива была чудовищная.
Я так ослабел, что был уверен не меньше смотрителя, что новая порция куртки означает для меня верную смерть.
И тут я вспомнил о фокусе Морреля.
Вот когда он нужен был мне; вот когда время испытать свою веру в этот прием!
Я усмехнулся прямо в лицо Этертону.
Я вложил веру в эту улыбку, вложил веру в предложение, которое сделал ему.
-- Смотритель, -- начал я, -- видите: я улыбаюсь.
Так вот, если через десять дней, когда вы меня развяжете, я улыбнусь таким же манером, дадите ли вы пачку табаку и книжку папиросной бумаги Моррелю и Оппенгеймеру?
-- Ну, не сумасшедшие ли они, эти университетские парни? -- прохрипел капитан Джэми.
Смотритель Этертон был человек холерического темперамента. Он принял мое предложение как оскорбительную браваду.
-- За это ты получишь лишнюю затяжку! -- объявил он мне.
-- Я сделал вам хорошее предложение, смотритель, -- возразил я. -- Можете стягивать меня, как вам будет угодно, но если через десять дней я буду улыбаться, дадите вы табаку Моррелю и Оппенгеймеру?
-- Как ты уверен в себе!
-- Оттого я и делаю это предложение.
-- Верующий, а? -- насмешливо спросил он.
-- Нет, -- ответил я, -- просто случилось так, что во мне больше жизни, чем вы можете отнять у меня!
Стяните меня хоть на сто дней, и через сто дней я буду так же улыбаться.
-- Я думаю, десяти дней будет более чем достаточно, Стэндинг!
-- Так вы полагаете? -- отвечал я. -- Вы в это верите?
Если верите, то вы не потеряете даже стоимости этих двух пятицентовых пачек табаку.
В конце концов, чего вы боитесь?
-- За два цента я сворочу тебе физиономию! -- прорычал он.
-- Не пугайте! -- с вежливой наглостью продолжал я. -- Бейте меня сколько хотите, а на лице у меня останется довольно места для улыбки.
Но раз вы колеблетесь -- примите мое первоначальное предложение!
Нужно было сильно ослабеть или находиться в полном отчаянии, чтобы в одиночной камере говорить таким тоном со смотрителем.
Но я верил и действовал по моей вере.
Я верил тому, что Моррель рассказал мне.
Я верил в господство духа над телом.
Я верил, что даже сто дней, проведенных в куртке, не убьют меня!