И хотя мои легкие задыхались от недостатка воздуха и сердце, казалось, вот-вот разорвется, хотя в голове мутилось, -- тем не менее я усмехнулся прямо в рожу смотрителю Этертону!
ГЛАВА XI
Хлопнула дверь, оставив самую узкую полоску света. Я остался лежать на спине в одиночестве.
При помощи уловки, к которой я давно приспособился, находясь в смирительной куртке, я, извиваясь, подобрался, по дюйму в один прием, до двери, пока краем подошвы моего правого башмака не коснулся ее.
Я испытал при этом неимоверное облегчение.
Я был теперь не совсем одинок!
В случае необходимости я мог перестукнуться с Моррелем.
Но, должно быть, смотритель Этертон отдал строгие приказания сторожам; ибо хотя мне и удалось вызвать Морреля и сообщить ему, что я намерен произвести известный ему опыт, сторожа не дали ему ответить.
Меня они могли только ругать; пока я находился в смирительной куртке, я мог не бояться никаких угроз.
Должен заметить, что все это время мой дух хранил полную ясность.
Обычная боль терзала меня, но дух мой сделался настолько пассивен, что я так же мало замечал эту боль, как пол под собой или стены вокруг.
Трудно было придумать более подходящее умственное и душевное состояние для задуманного эксперимента.
Разумеется, все это обусловливалось моей крайней слабостью.
И не только этим.
Я давно уже чувствовал себя готовым на все.
Я не испытывал ни сомнений, ни страха.
Все содержание моей души превратилось в абсолютную веру в господство разума.
Эта пассивность была похожа на грезу и доходила положительно до экзальтации.
Я начал сосредоточивать свою волю.
Тело мое находилось в онемении, вследствие нарушенного кровообращения у меня было такое чувство, словно меня кололи тысячами иголок.
Я сосредоточил свою волю на мизинце правой ноги и приказал ему перестать существовать в моем сознании.
Я хотел, чтобы этот мизинец умер, -- умер, поскольку дело касалось меня, его владыки -- существа, от него совершенно отличного.
Это была тяжелая борьба.
Моррель предупредил меня, что так и будет.
Но я не сомневался.
Я знал, что этот палец умрет, и заметил, что он умер.
Сустав за суставом умирали под действием моей воли.
Дальше дело пошло легче, но медленно.
Сустав за суставом, палец за пальцем -- все пальцы обеих моих ног перестали существовать.
Сустав за суставом -- процесс продолжался дальше.
Наступил момент, когда перестали существовать мои ноги у лодыжек.
Наступил момент, когда уже перестали существовать мои ноги ниже колен.
Я находился в такой экзальтации, что не испытывал даже проблеска радости при этих успехах.
Я ничего не сознавал, кроме того, что заставляло мое тело умирать.
Все, что оставалось от меня, было посвящено этой единственной задаче.
Я делал это дело так же основательно, как каменщик кладет кирпичи, и смотрел на все это как на вещь столь же обыкновенную, как для каменщика кладка кирпичей.
Через час мое тело умерло до бедер, и я продолжал умерщвлять его все выше и выше.
Только когда я достиг уровня сердца, произошло первое помутнение моего сознания.
Из страха, как бы не лишиться сознания, я приказал смерти остановиться и сосредоточил свое внимание на пальцах рук.
Мозг мой опять прояснился, и умирание рук до плеч совершилось поразительно быстро.
В этой стадии все мое тело было мертво по отношению ко мне, кроме головы и маленького участка груди.
Биение и стук стиснутого сердца уже не отдавались в моем мозгу.
Сердце мое билось правильно, но слабо.
И если бы я позволил себе испытать радость, то эта радость покрыла бы все мои ощущения.
В этом пункте мой опыт отличается от опыта Морреля.
Автоматически продолжая напрягать свою волю, я впал в некоторую дремоту, которую испытывает человек на границе между сном и пробуждением.
Мне стало казаться, что произошло огромное расширение моего мозга в черепе, хотя самый череп не увеличился.
Были какието мелькания и вспышки, и даже я, верховный владыка, на мгновение перестал существовать, но в следующий миг воскрес, все еще жильцом плотского обиталища, которое я умерщвлял.
Больше всего меня смущало кажущееся расширение мозга.
Он не вышел за пределы черепа, и все же мне казалось, что поверхность его находится вне моего черепа и продолжает расширяться.