Наряду с этим появилось самое замечательное из ощущений, какие я когда-либо испытывал.
Время и пространство, поскольку они составляли содержание моего сознания, подверглись поразительному расширению.
Не открывая глаз, чтобы проверить это, я положительно знал, что стены моей тесной камеры расступились, я очутился в какой-то огромной аудитории и знал, что они продолжают расступаться.
Мне пришла в голову капризная мысль, что если такое же расширение произойдет со всей тюрьмой, то в таком случае наружные стены Сан-Квэнтина должны будут отодвинуться в Тихий океан с одной стороны, а по другую сторону -- стены достигнут пустынь Невады.
И тут же у меня возникла другая мысль, что раз материя может проникать в другую материю, то стены моей камеры могут пройти сквозь тюремные стены, и таким образом моя камера окажется вне тюрьмы, и я буду на свободе!
Разумеется, это была чистая фантазия, и я все время сознавал, что это фантазия.
Столь же замечательно было и расширение времени.
Сердце мое билось теперь с большими промежутками.
Опять у меня мелькнула капризная мысль -- и я медленно и упорно стал считать секунды, разделявшие биения сердца.
Вначале, как я отчетливо заметил, между двумя биениями сердца проходило больше сотни секунд.
Но по мере того, как я продолжал счет, промежутки настолько расширились, что я соскучился считать.
И в то же время, как эти иллюзии времени и пространства упорствовали и росли, я поймал себя на том, что полусонно разрешаю новую глубокую проблему.
Моррель говорил мне, что он освободился от своего тела, убив его -- или выключив тело из своего сознания, что по результату одно и то же.
Теперь мое тело было настолько близко к полному умерщвлению, что я знал с совершенной уверенностью: одно быстрое сосредоточение воли на еще живом участке моей груди -- и оно перестанет существовать.
Но тут возникла проблема, о которой Моррель не предупредил меня: должен ли я умертвить свою голову?
Если я это сделаю, что будет с духом Дэрреля Стэндинга? Не останется ли тело Дэрреля Стэндинга на веки веков мертвым?
И я проделал опыт с грудью и медленно бьющимся сердцем.
Быстрый нажим моей воли был вознагражден.
У меня уже не было ни груди, ни сердца!
Я был теперь только ум, дух, сознание -- назовите как хотите, -- воплощенное в туманный мозг, который еще помещался внутри моего черепа, но расширялся и продолжал расширяться в пределах этого самого черепа.
И вдруг, в мельканиях света, я улетел прочь!
Одним скачком я перепрыгнул крышу тюрьмы и калифорнийское небо и очутился среди звезд.
Я обдуманно говорю "звезд".
Я странствовал среди звезд и видел себя ребенком.
Я был одет в мягкие шерстяные и нежно окрашенные одежды, мерцавшие в холодном свете звезд.
Разумеется, внешний вид этих одежд объяснялся моими детскими впечатлениями от цирковых артистов и детскими представлениями об одеянии ангелочков.
Как бы то ни было, в этом одеянии я ступал по межзвездным пространствам, гордый сознанием, что переживаю какое-то необычайное приключение, в конце которого открою все формулы космоса и выясню себе конечную тайну Вселенной.
В руке у меня был длинный стеклянный жезл.
Кончиком этого жезла я должен был коснуться мимоходом каждой звезды.
И я знал с полной уверенностью, что если я пропущу хоть одну звезду, то буду низвергнут в некую бездну в виде кары за непростительную вину.
Долго продолжались мои звездные скитания.
Когда я говорю "долго", то вы должны принять во внимание неимоверное расширение времени в моем мозгу.
Целые столетия я блуждал по пространствам, задевая на ходу рукой и кончиком жезла каждую попадающуюся звезду.
Путь мой становился все светлее.
Неисповедимая цель бесконечной мудрости приближалась.
И я не делал ошибки.
Это не было мое другое "я".
Это не было тем переживанием, которое я испытывал раньше.
Все это время я сознавал, что я -- Дэррель Стэндинг -- странствую среди звезд и ударяю по ним стеклянным жезлом.
Короче говоря, я знал, что в этом не было ничего реального, ничего, что когда-либо было или могло быть.
Я знал, что все это смешная оргия воображения, которой люди предаются под влиянием наркотиков, в бреду или в обыкновенной дремоте.
И вот когда все так удачно складывалось в моих небесных исканиях, кончик моего жезла не коснулся одной из звезд -- я почувствовал, что совершил страшное преступление, -- в то же мгновение сильный, неумолимый и повелительный удар, как топот железного копыта Рока, обрушился и грохотом отдался по Вселенной!
Все звезды ярко засверкали, зашатались и провалились в огненную пропасть.
Я почувствовал острую рвущую боль и в то же мгновение сделался Дэррелем Стэндингом, каторжником, осужденным на пожизненное заключение, лежащим в смирительной куртке в одиночной камере.
И я понял ближайшую причину этого.
Это был стук Эда Морреля из камеры No 5; он выстукивал мне какую-то весть.
А теперь я хочу дать вам некоторое понятие о пределах расширения времени и пространства в моем сознании.
Через много дней после этого случая я спросил както Морреля, что он хотел простучать мне.
Оказалось -- вот что:
-- Стэндинг, ты здесь?