Он быстро простучал это, пока сторожа находились на другом конце коридора, в который выходили одиночные камеры.
Как я уже сказал, простучал он эту фразу очень быстро.
И вот посудите: между первым и вторым ударом я улетел и очутился среди звезд, трогая каждую звезду, в погоне за формулой, объясняющей конечную тайну жизни, и, как уже говорил прежде, я продолжал эти искания в течение столетий.
Потом раздался топот копыт Рока, появилось ощущение страшной рвущей боли, и я опять очутился в своей камере в Сан-Квэнтине.
Это был второй удар костяшек Эда Морреля!
Промежуток между первым и вторым ударом не мог составлять больше пятой доли секунды.
А время так растянулось для меня, что в течение одной пятой доли секунды я успел пространствовать долгие века среди звезд!
Я знаю, читатель, что все это кажется вам какой-то чепухой.
Я согласен с вами -- это чепуха.
Но я пережил это.
И было это для меня так же реально, как змея для человека, одержимого белой горячкой.
По самой щедрой оценке выстукивание Морреля могло отнять у него не более двух минут.
А для меня между первым ударом его костяшек и последним протекли целые тысячелетия.
Я не мог уже шествовать по моей звездной стезе в неизреченной простодушной радости, ибо путь мой был отягчен страхом неизбежного оклика, который рвал меня, дергал назад в ад смирительной рубашки.
Таким образом, тысячелетия моих звездных странствий были тысячелетиями страха.
Я все время знал, что именно стуки Эда Морреля так грубо стаскивают меня на землю.
Я попробовал заговорить, попросить его перестать.
Но я так основательно изолировал свое тело от сознания, что оказался не в состоянии воскресить его.
Тело мое лежало мертвым в смирительной куртке, сам же я обитал в черепе.
Тщетно пытался я напряжением воли заставить свою ногу простучать мою просьбу к Моррелю.
Рассуждая, я знал, что у меня есть нога; но я так основательно произвел эксперимент, что ноги у меня в сущности не было.
Затем -- теперь я знаю это потому, что Моррель выстукал свое сообщение до конца, -- я мог снова начать свои скитания среди звезд, не прерываемый окликами.
После этого я смутно почувствовал, что засыпаю, и сон мой был восхитителен.
Время от времени в дремоте я шевелился -- обратите внимание, читатель, на это слово -- ш е в е л и л с я.
Я шевелил руками, ногами.
Я ощущал чистое, мягкое постельное белье на своей коже.
Я испытывал физическое благосостояние!
О, как это было восхитительно!
Как жаждущий в пустыне грезит о плеске фонтана, о струях родников, так и я мечтал о свободе от тисков смирительной куртки, о чистоте, о гладкой, здоровой коже вместо моей сморщенной, как пергамент, шкуры.
Но вы сейчас увидите, что мои грезы носили своеобразный характер.
Я проснулся.
Проснулся целиком и вполне, хотя не раскрывал глаз.
И поразительно, что все последовавшее за тем ни в какой степени меня не изумляло.
Все было естественным, не неожиданным.
Я остался собой -- это несомненно.
Но я был у ж е не Д э р р е л ь С т э н д и н г.
Дэррель Стэндинг имел такое же отношение к моему теперешнему "я", как сморщенная подобно пергаменту кожа Дэрреля Стэндинга имела отношение к прохладной гладкой коже, принадлежащей мне теперь.
Я и не подозревал существования Дэрреля Стэндинга -- ведь Дэррель Стэндинг еще не родился и не должен был родиться в течение нескольких столетий.
Но вы сами это увидите.
Я лежал с закрытыми глазами, лениво прислушиваясь.
Ко мне доносился мерный топот множества копыт по каменным плитам.
По звону и лязгу металлических частей доспехов и конской сбруи я понял, что по улице под моими окнами проходит какая-то кавалькада.
Я лениво соображал, кто бы это мог быть.
Откуда-то -- и я знал откуда, ибо знал, что это двор гостиницы, -- раздавался топот копыт и нетерпеливое ржанье, в котором я признал ржанье моей лошади, ожидавшей меня.
Послышались шаги и движение -- очевидно, осторожное, чтобы не нарушить тишины, и все же умышленношумное, с тайным намерением разбудить меня, если я еще сплю.
Внутренне я улыбнулся этому лукавому маневру.
-- Понс, -- приказал я, не раскрывая глаз, -- воды, холодной воды, скорей, целый потоп!
Я слишком много пил вчера, и во рту у меня горит.
-- И слишком много спал! -- с укором проговорил Понс, подавая мне воду.
Я сел, раскрыл глаза, поднес кружку к губам обеими руками и, глотая воду, глядел на Понса...