Пышногрудые девушки и яснолицые юноши, склонившиеся над университетскими учебниками, не подозревают, что это я, моими прекрасными опытами в Уистаре, дал им возможность получать высшее образование.
А управление фермой?
Я знаю вред лишних движений, не изучая кинематографических снимков; знаю, годится ли данная земля для обработки, знаю стоимость стройки и стоимость рабочих рук.
Познакомьтесь с моим руководством и с моими таблицами по этому вопросу.
Без всякого хвастовства скажу, что в этот самый момент сотня тысяч фермеров сидит и морщит лоб над развернутыми страницами этого учебника, перед тем как выколотить последнюю трубку и лечь спать.
Но мои знания были настолько выше моих таблиц, что мне достаточно было взглянуть на человека, чтобы определить его наклонности, его координации и коэффициент его лишних движений.
Я кончаю первую главу моего повествования.
Уже девять часов, а в Коридоре Убийц это значит, что надо тушить огонь.
Я уже слышу глухое шлепанье резиновых подошв надзирателя, спешащего накрыть меня за горящей керосиновой лампой и изругать -- словно бранью можно обидеть осужденного на смерть!.
ГЛАВА II
Итак, я -- Дэррель Стэндинг.
Скоро меня выведут из тюрьмы и повесят.
Пока что я скажу свое слово и буду писать на этих страницах об иных временах и об иных местах.
После приговора меня отправили доживать жизнь в Сан-Квэнтинскую тюрьму.
Я оказался "неисправимым".
А "неисправимый" -- это ужасный человек, по крайней мере такова характеристика "неисправимых" в тюремной психологии.
Я стал "неисправимым" потому, что ненавидел лишние движения.
Тюрьма, как и все тюрьмы, была сплошной провокацией лишних движений.
Меня приставили к прядению джута.
Преступная бесцельная растрата сил возмущала меня.
Да и как могло быть иначе?
Борьба с нецелесообразными движениями была ведь моей специальностью.
До изобретения пара или паровых станков, три тысячи лет назад, я гнил в тюрьме Древнего Вавилона; и, поверьте мне, я говорю правду, утверждая, что в те древние времена мы, узники, гораздо продуктивнее работали на ручных станках, чем работают арестанты на паровых станках Сан-Квэнтина.
Бессмысленный труд стал мне нестерпим.
Я взбунтовался.
Я попробовал было показать надзирателям десятокдругой более продуктивных приемов.
На меня донесли.
Меня посадили в карцер и лишили света и пищи.
Я вышел и опять попробовал работать в хаотической бессмыслице станков.
Опять взбунтовался, опять -- карцер и вдобавок смирительная рубашка.
Меня распинали, связывали и тайком поколачивали грубые надзиратели, у которых ума хватало только на то, чтобы чувствовать, что я не похож на них и не так глуп, как они.
Два года длилось это бессмысленное преследование.
Тяжко и страшно человеку быть связанным и отданным на растерзание крысам.
Грубые сторожа были этими крысами; они грызли мою душу, выгрызали тончайшие волокна моего сознания.
А я, в моей прежней жизни отважнейший боец, в этой нынешней жизни совсем не был бойцом.
Я был земледельцем-агрономом, кабинетным профессором, рабом лаборатории, интересующимся только почвой и повышением ее производительности.
Я дрался на Филиппинах потому, что у Стэндингов была традиция драться.
У меня не было дарований воина.
Как нелепо это введение разрывных инородных тел в тела маленьких черных людей.
Смешно было видеть, как наука проституирует мощь своих достижений и ум своих изобретателей в целях насильственного введения инородных тел в организмы черных людей.
Как я уже говорил, я пошел на войну, только повинуясь традиции Стэндингов, и убедился, что у меня нет воинских дарований.
К такому убеждению пришли и мои начальники, ибо они сделали меня писарем квартирмейстера, и в этом чине писаря, за конторкой, я и проделал всю испано-американскую войну.
И не как боец, а как мыслитель возмущался я бессмысленной тратой усилий на тюремных станках. За это и стали меня преследовать надзиратели, и я превратился в "неисправимого".
Мозг мой работал, и за его работу я был наказан.
Когда моя "неисправимость" стала настолько явной, что смотритель Этертон нашел нужным постращать меня в своем кабинете, я сказал ему:
-- Нелепо думать, дорогой смотритель, будто эти крысы-надзиратели в состоянии вытравить из моей головы вещи, которые так ясно и определенно рисуются в моем мозгу!
Вся организация этой тюрьмы бессмысленна.
Вы -- политический деятель.
Вы умеете плести политические сети для улавливания болтунов в кабаках Сан-Франциско, но вы не умеете прясть джут.
Ваши станки отстали по крайней мере на пятьдесят лет...