Теперь заметьте два обстоятельства.
Я говорил пофранцузски и не сознавал, что говорю по-французски.
Только впоследствии, в одиночестве моей камеры вспоминая то, что я сейчас рассказываю, я понял, что говорил по-французски, -- мало того, говорил хорошо.
Что касается меня, Дэрреля Стэндинга, пишущего эти строки в Коридоре Убийц Фольсомской тюрьмы, то я знаю французский язык лишь настолько, чтобы читать научные книги.
Но говорить по-французски -- немыслимо!
Едва ли я сумел бы правильно прочесть вслух обеденное меню.
Но вернемся к моему повествованию.
Понс был сморщенный старикашка; он родился в нашем доме -- я это знаю, ибо об этом говорилось в описываемый мною день.
Понсу было все шестьдесят лет; у него почти не осталось зубов; несмотря на явную хромоту, заставлявшую его ходить вприпрыжку, он был очень подвижен и ловок в своих движениях.
Фамильярен он был до дерзости.
Это объяснялось тем, что он прожил в нашем доме шестьдесят лет.
Он служил моему отцу, когда я еще не умел ходить, а после смерти отца (о нем мы с Понсом говорили в этот самый день) стал моим слугой.
Хромоту он получил на поле сражения в Италии, во время кавалерийской атаки.
Едва успел он вытащить моего отца из-под копыт, как был пронзен пикой в бедро, опрокинут и растоптан.
Отец мой, сохранивший сознание, но ослабевший от ран, был всему этому свидетелем.
Стало быть, старый Понс заслужил свое право на дерзкую фамильярность, которую во всяком случае не мог бы осудить я -- сын моего отца.
Когда я осушил огромную кружку, Понс покачал головой.
-- Слышал, как закипело? -- засмеялся я, возвращая ему пустой сосуд.
-- Точь-в-точь как отец, -- с какой-то безнадежностью проговорил он. -- Но твой отец исправился в конце концов, а будет ли это с тобой -- сомневаюсь!
-- У него была болезнь желудка, -- слукавил я, -- так что от маленького глотка спирта его мутило.
Зачем пить то, чего нутро не выносит?
Пока мы так разговаривали, Понс собирал мое платье.
-- Пей, господин мой, -- отвечал слуга, -- тебе не повредит, ты умрешь со здоровым желудком.
-- Ты думаешь, у меня желудок обит железом? -- сделал я вид, что не понял его.
-- Я думаю... -- начал он раздраженно, но умолк, поняв, что я дразню его, и, обиженно поджав губы, повесил мой новый соболий плащ на спинку стула. -- Восемьсот дукатов! -- язвительно заметил он. -- Тысяча коз и тысяча жирных волов только за то, чтобы красиво одеться!
Два десятка крестьянских ферм на плечах одного дворянина!
-- А в этом сотня крестьянских ферм и один-два замка в придачу, не говоря уже о дворце, -- промолвил я, вытянув руку и коснувшись ею рапиры, которую он в этот момент клал на стул.
-- Твой отец все добывал своей крепкой десницей, -- возразил Понс. -- Но отец умел удержать добытое!
Понс с презрением поднял на свет мой новый алый атласный камзол -- изумительную вещь, за которую я заплатил безумные деньги.
-- Шестьдесят дукатов -- и за что? -- укоризненно говорил Понс. -- Твой отец отправил бы к сатане на сковородку всех портных и евреев христианского мира, прежде чем заплатить такие деньги.
Пока мы одевались -- то есть пока Понс помогал мне одеваться, -- я продолжал дразнить его.
-- Как видно, Понс, ты не слыхал последних новостей? -- лукаво заметил я.
Старый сплетник навострил уши.
-- Последних новостей? -- переспросил он. -- Не об английском ли дворе?
-- Нет, -- замотал я головой. -- Новости, впрочем, вероятно, только для тебя -- другим это не ново.
Неужели не слыхал?
Вот уже две тысячи лет, как философы Греции пустили их шепотком!
Из-за этих-то новостей я нацепил на свои плечи двадцать плодороднейших ферм, живу при дворе и сделался франтом.
Видишь ли, Понс, мир -- прескверное место, жизнь -- тоскливая штука, люди в наши дни, как я, ищут неожиданного, хотят забыться, пускаются в шалости, в безумства...
-- Какая же новость, господин?
О чем шептались философы встарь?
-- Что Бог умер, Понс! -- торжественно ответил я. -- Разве ты этого не знал?
Бог мертв, как буду скоро мертв и я, -- а ведь на моих плечах двадцать плодородных ферм...
-- Бог жив! -- горячо возразил Понс. -- Бог жив, и царствие его близко.
Говорю тебе, господин мой, оно близко.
Может быть, не дальше как завтра сокрушится земля!
-- Так говорили люди в Древнем Риме, Понс, когда Нерон делал из них факелы для освещения своих игрищ.
Понс с жалостью посмотрел на меня.
-- Чрезмерная ученость -- та же болезнь! -- проговорил он. -- Я был всегда против этого.
Но тебе непременно нужно поставить на своем, повсюду таскать за собою мои старые кости -- ты изучаешь астрономию и арифметику в Венеции, поэтику и итальянские песенки во Флоренции, астрологию в Изе и бог ведает еще что в этой полоумной Германии.