К черту философов!
Я говорю тебе, хозяин, -- я, бедный старик Понс, твой слуга, для которого что буква, что древко копья -- одно и то же, -- я говорю тебе: жив Господь, и недолог срок до того, как тебе придется предстать перед ним! -- Он умолк, словно вспомнив что-то, и добавил: -- Он тут -- священник, о котором ты говорил...
Я мгновенно вспомнил о назначенном свидании.
-- Что же ты мне не сказал этого раньше? -- гневно спросил я.
-- А что за беда? -- Понс пожал плечами. -- Ведь он и так ждет уже два часа.
-- Отчего же ты не позвал меня?
Он бросил на меня серьезный, укоризненный взгляд.
-- Ты шел спать и орал, как петух какой-то:
"Пой куку, пой куку, куку-куку!.."
Он передразнил меня своим пронзительным пискливым фальцетом.
Без сомнения, я нес околесицу, когда шел спать.
-- У тебя хорошая память, -- сухо заметил я и накинул было на плечи свой новый соболий плащ, но тотчас же швырнул его Понсу, чтобы он убрал плащ.
Старый Понс с неудовольствием покачал головой.
-- Не нужно и памяти -- ведь ты так разорался, что полгостиницы сбежалось заколоть тебя за то, что ты не даешь никому спать!
А когда я честь честью уложил тебя в постель, не позвал ли ты меня к себе, не приказал говорить: кого бы черт ни принес с визитом -- что господин спит?
И опять ты позвал меня, стиснул мне плечо так, что и сейчас на нем синяк, потребовал сию же минуту жирного мяса, затопить печку и утром не трогать тебя, за одним исключением...
-- Каким? -- спросил я его. -- Совершенно не представляю себе, в чем дело.
-- Если я принесу тебе сердце одного черного сыча, по фамилии Мартинелли -- бог его знает, кто он такой! -- сердце Мартинелли, дымящееся на золотом блюде.
Блюдо должно быть золотое, говорил ты. И разбудить тебя в этом случае я должен песней:
"Пой куку, пой куку, пой куку".
И ты начал учить меня петь:
"Пой куку, пой куку!"
Как только Понс выговорил фамилию, я тотчас же вспомнил патера Мартинелли -- это он дожидался меня два часа в другой комнате.
Когда Мартинелли ввели и он приветствовал меня, произнеся мой титул и имя, я сразу осознал и все остальное.
Я был граф Гильом де Сен-Мор. (Как видите, я мог осознать это тогда и вспомнить впоследствии потому, что это хранилось в моем подсознательном "я".)
Патер был итальянец -- смуглый и малорослый, тощий, как постник нездешнего мира, и руки у него были маленькие и тонкие, как у женщины!
Но его глаза!
Они были лукавы и подозрительны, с узким разрезом и тяжелыми веками, острые, как у хорька, и в то же время ленивые, как у ящерицы.
-- Долго вы мешкаете, граф де Сен-Мор! -- быстро заговорил он, когда Понс вышел из комнаты, повинуясь моему взгляду. -- Тот, кому я служу, начинает терять терпение!
-- Перемени тон, патер! -- с сердцем оборвал я его. -- Помни, ты теперь не в Риме.
-- Мой августейший владыка... -- начал он.
-- Августейшие правят в Риме, надо полагать, -- опять перебил я его. -- Здесь Франция!
Мартинелли со смиренной и терпеливой миной пожал плечами, но взгляд его, загоревшийся, как у василиска, противоречил внешнему спокойствию его манер.
-- Мой августейший владыка имеет некоторое отношение к делам Франции, -- невозмутимо проговорил он. -- Эта дама не для вас.
У моего владыки другие планы... -- Он увлажнил языком свои тонкие губы. -- Другие планы для дамы... и для вас.
Разумеется, я знал, что он намекает на великую герцогиню Филиппу, вдову Жофруа, последнего герцога Аквитанского.
Но великая герцогиня и вдова прежде всего была женщина -- молодая, веселая и прекрасная и, по моим понятиям, созданная для меня.
-- Какие у него планы? -- бесцеремонно спросил я.
-- Они глубоки и обширны, граф де Сен-Мор, -- слишком глубоки и обширны, чтобы я дерзнул их представить себе, а тем паче обсуждать с кем бы то ни было.
-- О, я знаю, затеваются большие дела, и липкие черви уже закопошились под землею, -- сказал я.
-- Мне говорили, что вы упрямы; но я лишь повиновался приказу.
Мартинелли поднялся, собираясь уйти; встал и я.
-- Я говорил, что это будет бесполезно, -- продолжал он. -- Но вам дали последний случай одуматься.
Мой августейший владыка поступил честней честного!
-- Я подумаю, -- весело проговорил я, откланиваясь патеру у дверей.
Он вдруг остановился на пороге.
-- Время думать прошло!
Я приехал за решением.
-- Я обдумаю это дело, -- повторил я и затем прибавил, словно сообразив: -- Если желания дамы не совпадают с моими, то, пожалуй, планы вашего владыки осуществятся так, как ему желательно.
Ибо помни, патер, -- он мне не владыка!