-- Ты не знаешь моего владыки, -- важно проговорил он.
-- И не хочу его знать! -- отрезал я.
Я стал прислушиваться к легким, мягким шагам патера, спускавшегося по скрипучим ступеням.
Если бы я вздумал передавать подробности всего, что я пережил за эти полдня и полночи моей бытности графом Гильомом де Сен-Мор, то на описание этого не хватило бы и десяти книг, по размеру равных той, что я пишу сейчас.
Многое я должен обойти молчанием; по правде сказать, я умолчу почти обо всем; ибо мне не доводилось слышать, чтобы осужденному на смерть предоставляли отсрочку для окончания составляемых им мемуаров, -- по крайней мере, в Калифорнии.
Когда я в этот день въехал в Париж, то увидел Париж средневековья.
Узкие улицы, грязные и вонючие...
Но я умолчу об этом.
Я умолчу о послеобеденных происшествиях, о поездке за городские стены, о большом празднике, который давал Гюг де Мен, о пире и пьянстве, в которых я принимал участие.
Я буду писать только о конце приключения, с момента, когда я стоял и шутил с самой Филиппой -- великий боже, как она была божественно прелестна!
Высокопоставленная дама -- но прежде всего, и после всего, и всегда -- женщина.
Мы беззаботно смеялись и дурачились в давке веселой толпы. Но под нашими шутками таилась глубокая серьезность мужчины и женщины, перешагнувших порог любви и еще не совсем уверенных друг в друге.
Я не стану описывать ее.
Она была миниатюрна, изящно-худощава -- но что же это, я описываю ее?
Короче -- это была для меня единственная женщина в мире -- и мало я думал в это время о длинной руке седовласого старца из Рима, которая могла протянуться через пол-Европы, отделив меня от моей возлюбленной.
Между тем итальянец Фортини склонился к моему плечу и прошептал:
-- Некто желает с вами говорить.
-- Ему придется подождать, пока мне будет угодно, -- кратко ответил я.
-- Я никого не дожидаюсь, -- последовал столь же краткий ответ с его стороны.
Кровь закипела во мне -- я вспомнил о патере Мартинелли и о седовласом старце в Риме.
Положение было ясно.
Это было подстроено!
Это была длинная рука!
Фортини лениво улыбался мне, видя, что я задумался, но в улыбке его сквозила невыразимая наглость.
Именно в этот момент мне нужно было сохранить величайшее хладнокровие.
Но багровый гнев уже начал подниматься во мне.
Это были интриги патера, а Фортини, богатый только хорошим происхождением, уже лет двадцать считался лучшим фехтовальщиком Италии.
Если он сегодня потерпит неудачу, завтра по приказу седовласого старца явится другой боец, послезавтра -- третий.
Если и это не удастся, я могу ожидать удара кинжалом в спину со стороны наемного убийцы или же зелья отравителя в мое вино, мое мясо, мой хлеб...
-- Я занят, -- сказал я. -- Отойдите!
-- Но у меня к вам неотложное дело, -- ответил он.
Незаметно для нас самих мы возвысили голос, так что Филиппа услыхала.
-- Уходи, итальянская собака! -- промолвил я. -- Уноси свой вой от моих дверей!
Я сейчас займусь тобою!
-- Месяц взошел, -- говорил он. -- Трава сухая, удобная.
Росы нет.
За рыбным прудом, на полет стрелы влево, есть открытое место, тихое и укромное...
-- Я сейчас исполню твое желание, -- нетерпеливо пробормотал я.
Но он продолжал торчать над моим плечом.
-- Сейчас, -- твердил я. -- Сейчас я займусь тобой!
Но тут вмешалась Филиппа с присущим ей мужеством и железной волей.
-- Удовлетворите желание кавалера, Сен-Мор.
Займитесь им тотчас же.
И да будет вам удача! -- Она умолкла и поманила к себе своего дядю Жана де Жуанвилля, проходившего мимо, -- дядю с материнской стороны, из анжуйских Жуанвиллей. -- Счастье да сопутствует вам, Сен-Мор.
Не мешкайте, я буду ждать вас в большой зале!
Я был на седьмом небе.
Я не шел, а словно ступал по воздуху.
Это было первое откровенное проявление ее любви.
С таким благословением я чувствовал себя столь сильным, что мог убить десяток Фортини и плюнуть на десяток седовласых старцев Рима.
Жан де Жуанвилль торопливо увел Филиппу прочь, а мы с Фортини договорились в одну минуту.