Мы расстались -- он для того, чтобы разыскать одного или двух приятелей, и я для того, чтобы разыскать одного или двух приятелей, и все мы должны были сойтись в назначенном месте за рыбным прудом.
Первым мне попался Робер Ланфран, а затем Анри Боэмон.
Но еще до них на меня налетела вихревая соломинка, показавшая мне, откуда дует ветер, и предвещавшая шторм.
Я знал эту соломинку. Это был Гюи де Вильгардуэн, грубый юнец из провинции, впервые попавший ко двору и горячий, как петух.
У него были ярко-рыжие волосы.
Голубые глаза его, маленькие и близко поставленные друг к другу, также были красноваты -- по крайней мере, их белки.
Кожа у него, как бывает у людей этого типа, была красная и веснушчатая, и весь он имел какой-то ошпаренный вид.
Когда я проходил мимо него, он неожиданным движением толкнул меня.
Разумеется, это было сделано намеренно.
Он вспыхнул и схватился рукой за свою рапиру.
"Поистине у седовласого старца много всяких и притом престранных орудий", -- подумал я про себя. Но задорному петушку я поклонился и пробормотал:
-- Прошу прощения за свою неловкость.
Виноват.
Прошу прощения, Вильгардуэн!
Но не так-то легко было угомонить его!
Пока он кипятился и пыжился, я, завидев Робера Ланфрана, подманил его к нам и рассказал о случившемся.
-- Сен-Мор дал вам удовлетворение! -- решил он. -- Он попросил у вас извинения.
-- Именно так, -- подхватил я самым заискивающим тоном, -- и снова прошу у вас прощения, Вильгардуэн, за свою великую неловкость.
Я провинился, хотя и неумышленно.
Спеша на свидание, я сделал неловкость, крайне прискорбную неловкость -- но, право, без всякого намерения.
Что оставалось делать этому олуху, как не принять, ворча, извинения, столь щедро рассыпанные перед ним?
Но, удаляясь от него вместе с Ланфраном, я знал, что не пройдет нескольких дней, а то и часов, как этот горячий юнец постарается добиться того, чтобы мы с ним скрестили клинки на траве.
Я бегло объяснил Ланфрану, что мне от него нужно, а он особенно не допытывался.
Это был живой юноша лет двадцати, он привык владеть оружием, сражался в Испании и имел за собой почтенный рекорд дуэлей на рапирах.
Он только сверкнул своими черными глазами, узнав, чему он будет свидетелем, и так разохотился, что сам пригласил Анри Боэмона присоединиться к нам.
Когда мы втроем подошли к луговине за рыбным прудом, Фортини уже дожидался нас со своими друзьями.
Один из них был Феликс Пасквини, племянник кардинала с такой же фамилией, и пользовался таким же доверием своего дяди, каким тот пользовался у седовласого старца.
Другим был Рауль де Гонкур, присутствие которого изумило меня, ибо он был слишком хороший, благородный человек для компании, в которой теперь очутился.
Мы вежливо раскланялись и приступили к делу.
Оно не было новым ни для кого из нас.
Почва была хорошая, как мне и обещали.
Росы не было.
Луна ярко светила, мы с Фортини обнажили клинки и начали нашу серьезную игру.
Я хорошо знал, что хотя и считаюсь во Франции хорошим фехтовальщиком, но Фортини искусней меня.
Знал я и то, что в эту ночь я ношу с собой сердце моей возлюбленной и что этой ночью благодаря мне на свете станет одним итальянцем меньше.
Я говорю, что знал это.
Для меня исход не подлежал ни малейшему сомнению.
Скрещивая с противником рапиру, я обдумывал, как мне покончить с ним.
Я не хотел затягивать борьбу.
Быстро и метко -- такова была моя всегдашняя манера.
Кроме того, после нескольких месяцев веселого бражничанья и распевания
"Пой куку, пой куку" в самые неподходящие часы суток я и не подготовлен был к продолжительному бою.
Быстро и метко -- таково было мое решение.
Но "быстро и метко" была трудная вещь с таким совершенным мастером фехтования, каким был Фортини.
Кроме того, как назло, Фортини, всегда холодный, всегда неутомимо-терпеливый, всегда уверенный и медлительный, как утверждала молва, в эту ночь тоже хотел действовать быстро и метко.
Работа была трудная, нервная, ибо как я разгадал его намерение сократить бой, так и он чувствовал мое решение.
Сомневаюсь, удался ли бы мне мой прием, если бы вместо лунной ночи дело происходило при дневном свете.
Тусклый свет месяца помогал мне.
Кроме того, я за мгновение вперед угадывал, что он затевает.
Это была "темповая" атака, обыкновенный, но опасный прием, известный каждому новичку, часто кончающийся гибелью бойца, прибегающего к нему; он настолько рискован, что фехтовальщики не очень любят его.