-- Неужели ты не можешь посидеть спокойно минутку, Джесс?
Джесс -- это было мое имя; фамилии своей я не знал, но слышал, что мать называла отца Джоном.
Смутно помню, что как-то раз посторонние люди, обращаясь к моему отцу, назвали его капитаном.
Я знал, что он начальник отряда и что его приказам все повинуются.
Вылезши через отверстие в парусине, я сел на козлы рядом с отцом.
Воздух был полон пыли, поднимавшейся от повозок и копыт животных.
Пыль была так густа, что стлалась туманом, низкое солнце тускло просвечивало сквозь него и имело кровавый оттенок.
Зловеще было не только зарево этого закатывающегося солнца, но и все вокруг меня -- ландшафт, лицо моего отца, трепетание младенца в руках матери, которого она никак не могла угомонить, шестерка лошадей, которых гнал мой отец, непрерывно понукая их; трудно было сказать, какой они масти, -- так густо покрывала их пыль.
Ландшафт представлял собой удручающую взоры пустыню.
Низкие холмы уходили вдаль по обе стороны дороги, там и сям на их склонах виднелись кустики, сожженные солнцем.
В общем же поверхность этих холмов была голая, иссохшая, песчаная и скалистая.
Путь наш пролегал по песчаным оврагам между холмов.
Дно этих оврагов было голое, если не считать случайных кустов и кое-где встречавшихся редких пучков сухой, увядшей травы.
Воды не видно было и следов, лишь местами попадались размытые водою рытвины, оставшиеся от былых ливней.
Только повозка моего отца была запряжена лошадьми.
Повозки шли гуськом, и когда обоз повернул и загнулся, я увидел, что прочие повозки запряжены волами.
У каждой повозки было по три или четыре ярма волов, и рядом с ними, по глубокому песку, шли люди с остроконечными бодилами, которыми они покалывали неохотно двигавшихся животных.
На одной из излучин дороги я сосчитал повозки впереди и позади нашей.
Их было сорок, считая и нашу. Я часто пересчитывал их и раньше этого.
И когда теперь стал считать их, как ребенок, желающий убить время, все они оказались налицо -- все сорок, все с парусиновыми верхами, огромные, массивные, грубо сколоченные, качающиеся, валкие, со скрипом и треском двигавшиеся по пескам, пыльной полыни и камню.
Вправо и влево от нас, растянувшись вдоль обоза, ехало человек двенадцать или пятнадцать мужчин и подростков на конях.
На передках своих седел они держали длинноствольные винтовки.
Когда они приближались к нашей повозке, я замечал на их лицах, покрытых пылью, озабоченное и тревожное выражение, такое же, как на лице отца.
У отца, как и у них, под рукой лежала длинноствольная винтовка.
По одну сторону обоза, прихрамывая, тащилось десятка два или больше волов с разбитыми ногами и натертыми ярмом шеями -- сущие скелеты, то и дело останавливающиеся над встречными пучками иссохшей травы; их всего чаще покалывали юноши с усталыми лицами, гнавшие волов.
Иногда какой-нибудь из этих волов останавливался и начинал мычать, и мычание это было таким же зловещим, как и все вокруг.
Вспоминается мне, что когда-то я жил, еще более крохотным мальчиком, у поросших деревьями берегов потока.
Повозки качались, я покачивался на козлах возле отца и то и дело возвращался в воспоминаниях к приятной картине воды, струящейся между деревьями.
У меня было чувство, словно я бесконечно давно живу в этой повозке и еду все вперед и вперед с этими своими спутниками.
Но сильнее всего и во мне, и во всех моих спутниках было ощущение того, что мы влечемся к какому-то Року.
Путь наш похож был на погребальное шествие.
Ни разу никто не засмеялся.
Ни разу я не услышал веселой нотки в чьем-нибудь голосе.
Ни мира, ни покоя не знали мы.
Лица людей и подростков, ехавших впереди обоза, были мрачные, решительные, безнадежные.
Отведя взоры от пыльного заката, я часто устремлял их в лицо моего отца, тщетно ища на нем хоть тень веселья.
Не могу сказать, чтобы лицо моего отца, худое и запыленное, было безнадежно.
Оно просто было угрюмо, мрачно и тревожно -- чаще всего тревожно.
Внезапный трепет пробежал по обозу.
Отец поднял голову.
И моя голова поднялась.
Даже наши кони подняли свои усталые головы, с хрипом втянули в себя воздух и пошли бойчее.
Лошади передних всадников также ускорили шаг.
Что до стада волов, смахивавших на вороньи пугала, то они пустились вскачь.
Это было уморительное зрелище.
Бедные твари были так неуклюжи в своем бессильном проворстве!
Это были скачущие скелеты, облаченные в шелудивую кожу -- но они обогнали мальчишек, своих пастухов.
Впрочем, ненадолго.
Волы опять пошли шагом; быстрым, шатающимся, болезненным шагом: их уже не манили сухие пучки травы.
-- В чем дело? -- спросила мать из повозки.